— В Нингуте вы найдете их во всех табачных магазинах.
Я не собирался в город.
Вечер. Над трактом стоит тонкая красноватая пыль. Дали — точно в отсветах расплывчатого зарева. На алой полосе горизонта, как нарисованные черными мазками туши, четко вырезались ветви кедров. Звуки заглушены, смягчены ночью и далью. Как шум раковины, доносится с пристани трудовая суета. В нее вплетаются далекие вскрики погонщиков, рев верблюда, лай собак. Огоньки города рассыпались где-то в низине, слева от тракта.
У тракта чернеется длинное низкое строение с черепичной крышей. Края крыши подняты вверх, и все здание напоминает старинную китайскую джонку (лодку). В глинобитных стенах — ни одного окна. В глиняном заборе — высокие ворота. Над ними — обруч с бахромой из цветных полосок бумаги. Это китайская вывеска над постоялыми дворами и харчевнями. Со двора доносится запах верблюжьего помета.
Из ворот выходит китаец с фонарем. Он прикладывает руку козырьком к глазам и рассматривает меня. Его лунообразное лицо расплывается в улыбку.
Ло-то-дянь, — говорит он, приглашая меня жестом во двор.
Я не знаю, что такое ло-то-дянь. Может быть, это означает ночлег, постель, отдых?
Гостиница? — допытываюсь я.
— Ло-то-дянь,— вторит китаец и еще больше ширит в улыбке свое лицо.
Во дворе развьюченные верблюды. Опустившись на колени, они сонно жуют жвачку.