Чем ниже мы сходим по южному склону хребта, тем реже сетка обложного дождя, тем выше и светлее облака. Угрюмые нагромождения туч и дымное курево туманов зацепились за самые вершины гор, оставленных нами далеко позади старой военной дороги. Широкое каменное полотно ломается зигзагами и круто вьется среди похожего на парк леса двадцатиметровых, изогнутых у основания буков.
Дождь прекратился. Тучи рассеялись, и над нами в темном вечереющем небе загораются звезды.
…Сделав с утра больше сорока километров, мы спустились в Бабук-Аул. Идем молчаливыми черными садами к дому, где живут работники заповедника.
С широкой кроны груши с мяукающим криком слетела ушастая сова. Между черных стволов и кустов белеет дощатая калитка. Мы входим во двор, в глубине которого светятся окна дома и ярко горит у крыльца веранды летняя печка. Визгливо залаяли две собачонки, и навстречу нам подымается с обрубка у печки высокий человек в гимнастерке, в галифе и тапочках на босу ногу. Это младший наблюдатель Западного отдела Кузьма Федотович Шабло.
Перекинувшись с ним несколькими словами, Илья Семенович уходит к другому наблюдателю, Гукалову, забрав с собой лошадь, чтобы за ночь хорошо подкормить (Илья Семенович завтра возвращается на Гузерипль и хочет сделать обратную поездку в один день, а я остаюсь здесь).
Кузьма Федотович ведет меня на веранду умыться с дороги. В углу веранды на сохнущих медвежьих шкурах лежат те две маленькие собачонки, что встретили нас своим заливистым лаем.
Пока я привожу себя в порядок, жена Шабло, Ульяна Филипповна, готовит ужин.
Вскоре мы сидим за столом над тарелками с дымящейся, поджаренной картошкой с помидорами. Очень приятный вкус масла, на котором жарилась картошка, мне показался незнакомым, и я задал по этому поводу вопрос Ульяне Филипповне.
— А вы какое масло любите? — ответила она вопросом на вопрос. — Медвежий жир едите?
— Никогда не приходилось, но хотел бы попробовать.