Держалась теплая погода — от нуля до десяти градусов выше нуля. Но временами свирепствовали бураны, выпадали глубокие снега, обрушивались лавины. Иногда зимовку заносило так, что не выходили из дому по шести дней: нельзя было открыть дверь.
Весна на альпийских лугах началась в первые дни апреля. Высокогорная весна особенная, неповторимая. Над двухметровыми сугробами летают бабочки. Прогалины среди глубоких снегов цветут коврами молочно-белых и голубых подснежников.
Марьенкина поляна, 30 апреля
Еще до зари я отправился с Григорием Ивановичем на Марьенкину поляну. Там сегодня устраивается облава на волков.
В лесу темно и сыро. Со всех сторон слышится совиный смех и стон. Проходит полчаса, и окружающий нас мрак понемногу начинает сереть. Прощебетала первая пичужка. Вслед затем лес наполняется свистом, щелканьем и тонким серебряным звоном. Стучит дятел.
Светает. Закуковала кукушка. В полумгле рассвета призрачно белеют кусты алычи. На землю опускается сизый туман. Внизу, далеко под нами, гремя, извивается между скалами Киша. В размытой ручьями пади тускло мерцают озерки солонцов. Их застоявшаяся вода кажется жирной и тяжелой, как ртуть. Топкие берега луж изрыты следами животных. С гор ведут сюда хорошо утоптанные тропы.
Здесь ранняя весна. Почки на деревьях еще не распустились. Алыча только начинает цвести.
На Марьенкиной поляне зимовал табун заповедника. Он и теперь находится тут. В просторной ограде стоят десятки лошадей. Их длинные гривы и хвосты усыпаны цепким репейником, спутаны и сбиты в комки: это неизбежно, когда лошади пасутся в субальпийской высокой траве. Рядом с оградой стоит длинное бревенчатое здание зимней конюшни, а в двадцати шагах через двор — свежесрубленный из пихтовых стволов дом табунщиков.
Идем дальше в горы. По дороге Бессонный рассказывает мне историю Марьенкиной поляны. До покорения Кавказа здесь жили черкесы. Потом, во время Кубанской охоты, поляну арендовал богатый казак Марьенкин, у которого были тут хутор, покосы и пасека. Марьенкина сменил великокняжеский егерь Одоевский. В четырех километрах от Марьенкиной находился хутор охотника-черкеса Лабазана. У него и его кровного друга Белякова были построены балаганы на звериных бродах через Кишу. Охотники засядут то в одном, то в другом балагане и бьют зверя прямо в воде, при переходах. В балаганах у них всегда висели копченые и вяленые окорока зубров, оленей, кабанов, медведей и шкуры разных зверей. Старики говорят, что Лабазан с Беляковым убили до ста зубров. Один Лабазан застрелил восемьдесят зубров. Хотя охота на них и на оленей была строга запрещена, Лабазана не трогали, потому что он приносил атаману отдела окорока и шкуры, бывал у приезжих из столицы проводником на охоте.
— Это был высокий, могучий старик-черкес, — вспоминает Бессонный. — Лабазан еще участвовал в войне 1864 года. Лихой был охотник. Летом и зимой в одних самодельных чулках, без шапки в мороз и ветер идет прямо по снегу и через воду. До сих пор на хребет Дудугуш есть Лабазанова тропа. Его друг — старик Беляков, тоже замечательный охотник. Случалось, они поссорятся, разойдутся, а после бродят по лесу, ищут друг друга. Лабазан жил больше на Марьенкиной поляне, в Хамышки заходил только передохнуть и выпить, а потом — опять в лес…