Не менее употребительны были у евреев песни и в печальных обстоятельствах жизни. При смерти замечательных лиц лучшие певцы спешат выразить свою и народную скорбь. Так Иеремия оплакивал в какой-то не дошедшей до нас песни смерть царя Иосии. Говоря о смерти этого царя, автор 2 книги Хроник[227] замечает, что ее оплакивали, кроме Иеремии, все певцы и певицы в своих элегиях, которые записаны в сборниках элегий. Этим не сохранившимся до нас сборником вероятно пользовались плакальщицы, которых было в обычае приглашать для оплакивания умерших. Оплакивание состояло в воплях с причитаниями и пересчитываниями добрых свойств умершего с постоянным повторением междометия увы! в таком виде, увы господин, увы славный, увы милосердый и проч.[228]. Известно, что самое слово элегия вышло из греческих слов: αι λεγειν или: ε λεγειν произносить увы. Что касается употребления музыки при похоронах, то в ветхом завете нет никаких указаний на это. Если La-Borde[229] полагает, что погребение Авенира было совершено с музыкою, то он основывается исключительно на собственной фантазии. Только после плена вавилонского входят в употребление музыкальные инструменты при погребальных процессиях и положительное указание на это есть в Новом Завете, где упоминаются при погребении именно свирельщики[230]. По правилу талмуда самый бедный израильтянин, погребая жену должен был призвать не менее двух свирельщиков и не менее одной плакальщицы[231]. А что касается людей богатых, прибавляет Маймонид, количество свирельщиков и плакальщиц должно определяться их общественным положением[232]. Если в книге сына Сирахова[233] говорится, что «музыка в печали неуместна», то здесь, как объясняет Калмет, нужно разуметь музыку в широком смысле выражения, как веселое и беззаботное времяпровождение, которое всегда соединялось именно с плясовой музыкой. Обычай употребления плакальщиков и музыкантов при погребении евреи взяли из Египта, как это видно из употребления их еще при Моисее, и несмотря на его запрещение. Египетское оплакивание описывают так: «когда умирало какое либо значительное лицо, по улицам рассылались толпы плакальщиков и плакальщиц с распущенными волосами, усыпанными пылью и с воплями отчаяния при звуках свирели и тимпанов. Такое оплакивание продолжалось семь дней и оканчивалось пением молитв богам аида. Затем долго еще после погребения женщины с тимпанами приходили на могилы, украшая их пальмовыми ветвями и гирляндами»[234]. В настоящее время подобное оплакивание существует в Египте не только у мусульман, но даже и у христиан-коптов. В одном старинном католическом исследовании близкой связи обычаев погребальных оплакиваний еврейских и египетских, мы с изумлением встретили сообщение, что псалом, надписанный de profundis, употреблялся при погребальных процессиях Египта и быль пет именно при погребении Созостриса,— mélodée du psaume De profundis servait jadis aux services funébres de l' Egypte, et avait été chantêe aux funérelles de Sésostris!?![235].

Замечательный образец самого широкого употребления пения в домашней жизни в позднейшей еврейской истории представляют ферапевты, принадлежащие по своей жизни отчасти иудейству, отчасти Египту. «Во время стола, говорит Филон, один из представителей секты читал поучение, после которого начинал похвальную песнь Богу, составленную им самим, или кем-либо из старейшин. Во время пения царствовала глубокая тишина; к поющему все прислушивались и в конце строф песни мужчины и женщины выражали свое согласие громкими восклицаниями: аминь, аллилуиа и под. После ужина все разделились на два хора мужчин и женщин; то раздавались отдельные голоса, то пел весь хор; то стояли неподвижно, мерно двигались взад и вперед. Наконец, пришедши в экстаз, соединялись в один хорь и пели вместе, подражая израильтянам, воспевшим похвальную песнь Иегове, по переходе чрез Чермное море. В этом проходила вся ночь. Встретив новой песнью восходящее солнце, оставляли собрание и каждый возвращался в свою молельню»[236]. Судя по этому описанию, ферапевты внешнюю форму своих обрядов взяли из египетских храмов Озириса и Изиды, где ночными хорами и плясками выражалось нетерпеливое ожидание солнца — источника жизни.

Что касается драматической игры и театральных представлений, то евреи ничего не знали об этом до римского периода. В этом отношении и вообще семиты представляют совершенную противоположность индоевропейским народам, родоначальники которых арийцы имели театры в глубочайшей древности. Египтяне, в других случаях помогавшие еврейскому гению, в этом случае не могли оказать никакого содействия, как и сами они познакомились с театром только при содействии греков. Но ни греки, ни римляне не осмеливались строить театров в древних священных городах Египта, где существовали храмы. Только Александрия, город совершенно греческий, и Антиное, город, построенный императором Адрианом, имели театры во всем Египте. В отношении евреев впрочем были попытки со стороны некоторых археологов открыть следы древнего театра во времена царей иудейских. Патер Менетриер[237] в словах Соломона: «я собрал певцов и певиц»[238] видит указание на то, что народ еврейский в это время знал драматическую музыку или, по его выражению, музыку récitative. Ксаверий Маттей, в своем переводе псалмов итальянскими стихами, каждый псалом, как кант, разделяет на многие голоса, так что исполнители во взаимном отношении образуют настоящие драматические действия. Конечно в книге псалмов много драматизма литературного, состоящего в перемене лиц говорящих и описываемых местностей; но заключать отсюда о знакомстве евреев с театральными представлениями Маттей не имел основания. Но особенное внимание искателей древнего драматизма обращала на себя книга Песнь Песней, признанная бл. Иеронимом, Оригеном, Корнелием — a Lapide и многими другими за драму почти полную. Бл. Иероним в предисловии к своему переводу четырех бесед Оригена, видит в монологах этой книги сценические действия, сложенные Соломоном; по его мнению монологи и диалоги этой песни были петы или произносились речитативом. Ориген также видит в книге Песнь Песней настоящую драму, в которой выступают различные лица с различными песнями и действиями. Корнелий — а Lapide разделяет книгу на пять действий[239]. Волтер не знает ничего более натурального, более простого, как драматическая игра Песни Песней, и видит в ней эскиз драматической поэзии греков[240]. Ренан в своем сочинении Cantique des cantiques прилагает даже перевод книги в таком виде, какой, по его мнению, она должна была иметь на сцене древнееврейской. Вся книга у него разделяется на пять действий, из которых первые два происходят в дворце Соломона, третье на улицах Иерусалима, четвертое и пятое снова во дворце, а эпилог в Салеме, родине Суламиты, в глубине сада. Действующие лица книги Песнь Песней по Ренану были следующие. Суламита, пастух, царь Соломон, братья Суламиты, дамы и граждане иерусалимские, дружина Соломона и пастуха (немые лица) хор и мудрец, извлекающий наставление. По его мнению драму Песнь Песней играли древние евреи в течении семи дней обыкновенно происходивших в праздновании бракосочетания. Отсутствие постепенности в развитии действия в книге Песнь Песней, говорит Ренан, объясняется тем, что различные действия игрались в различные дни седмичного празднования бракосочетаний. В подтверждение своей мысли Ренан ссылается на Шефера, по которому в настоящее время в Дамиетте и некоторых местностях Сирии подобного рода забавы употребляются при свадебных празднествах, в течение семи дней, которые и ныне посвящаются на это празднование; жених и невеста каждый раз являются в новом костюме, не узнают друг друга и ищут друг друга в толпе. Этот именно обычай послужил к составлению книги Песнь Песней или лучше книга Песнь Песней представляет монологи и действия в том виде, в каком они обыкновенно разыгрывались в семействах еврейских при браках[241]. Не входя в подробное рассмотрение гипотезы Ренана, заметим только, что, по нашему мнению, книга Песнь Песней не могла иметь никакого отношения к сцене. Если бы, применяясь к постоянно меняющемуся характеру монологов книги Песнь Песней представить соответственную перемену декораций, то ее нельзя было бы объяснить никаким механизмом. В одно и тоже время актер являлся бы и на сцене и отсутствующим, потому что, напр., немедленно после слов, которые Ренан влагает в уста пастуха, о нем говорит Суламита как об отсутствующем. Пастух и царь у Ренана говорят одинаково и в конце пастух одерживает победу над царем, что совершенно не в духе еврейского миросозерцания. К этому нужно прибавить свидетельство еврейского предания, которое уже в глубокой древности предупреждало возможность сближения кн. Песнь Песней с сценическими произведениями Индии и Греции. «Кто подобным образом различает стихи Песни Песней, говорит талмуд, тот несчастий низводит в мир»[242]. Вообще нужно сказать, что театральное искусство древности стоит в тесной связи, по своему происхождению, к мифологии; где нет последней, там нет и театра. Евреи и вообще семиты, почти не владея никакою мифологиею, не только не могли создать чего либо похожего на театр, но напротив, оказывали сильное противодействие всяким сторонним попыткам этого рода. Даже нынешние мусульмане остаются верными этой древней антипатии к театру; все попытки постройки театра в Бейруте и в Алжирии не привели ни к чему. Что касается известных в настоящее время на востоке мистерии, разыгрываемых особенно в Персии в годовщину смерти Али, то это плод персидского гения, во всем противоположного семитизму. Оттого и замечание Маттея[243], что книга Песнь Песней пелась среди плясок с различными мимическими движениями мужчинами и женщинами в храме и в процессиях, как какая-то мистерия, поразительно по своей азартной неосновательности. Всякого рода переряживание, маскирование, входившие в состав некоторых языческих праздничных игр и могшие послужить зерном к образованию театра, евреям положительно были запрещены. «Женщина не должна наряжаться мужчиною и мужчина не должен надевать женского платья; мерзок пред Иеговою всякий делающий подобное». «Даже в одежду из разных тканей не одевайся»[244].

Только Ирод Великий в первой раз предложил евреям неизвестные им дотоле зрелища. Одним из первых дел его, по утверждении своей власти, было учреждение в честь Августа иерусалимских игр, знаменитых своими борцами и наездничеством; для чего были построены им в Иерусалиме театр и амфитеатр за городом, блиставшие изумительною роскошью. Чтобы привлечь народ объявлены были большие призы, и, действительно в Иерусалим скоро начали стекаться из разных сторон атлеты, гимнасты, звереукротители, а также певцы и музыканты. Однако же, не смотря на заманчивый вид невиданных доселе зрелищ, народ еврейский с ужасом посмотрел на это нововведение, справедливо видя в нем нарушение закона и древнего обычая. Ирод принужден был убеждать народ что пение и музыка известны были и их предкам, и особенные формы, какие эти искусства получили в театрах, говорил Ирод, сами в себе не заключают ничего преступного. Наконец евреи были убеждены вступить под своды театра, стены которого были украшены трофеями и надписями в честь Августа. Последнее обстоятельство чуть было не заставило евреев бежать из театра еще до начала спектакля. «Что это значит»? спрашивает Ирод неожиданно заволновавшуюся в театре толпу. «Как, отвечали ему, здесь самые стены дышат законопреступлением, изображая запрещенные Моисеем человеческие фигуры. Ничего не отвечая, Ирод приказывает снять все украшения, и в одну минуту стены, совершенно обнаженные, представляли зрителям одни безобразные крючки, на которых висели знамена и изображения[245]. Поднявшийся в публике по этому случаю смех был уже на стороне Ирода, а взвившийся затем занавес, неслыханные доселе мелодии, беззастенчивая игра довершили остальное, так что чрез 70 лет после Ирода Великого между евреями являются записные актеры. Один из них, некто Алит за свой артистический талант был любимцем императора Нерона и приобрел громкую известность во всей империи[246]. Из того, что этот актер быль в коротких отношениях к историку Иосифу, можно заключить, что он принадлежал к умеренной фарисейской партии. Позже в Риме являются многие иудеи в этой профессии, хотя вообще далеко не доходило до того, чтобы, как полагают Флери и Маттей, в Палестине первых веков христианства, как в древней Греции, всякий неискусный в музыке и поэзии, составлявших сущность сценического искусства этого времени считался невоспитанным[247].

По разрушении Иерусалима и храма древнее дело свящ. песней исчезло и постепенно должна была исчезнуть всякая память о древней музыке. Некоторые песни могли еще сохраняться путем предания, но синагоги, в которых евреи без ведома правительства собирались для песнопений, были преследуемы также как и христианские религиозные собрания этого времени. Храм, построенный Ониею в Египте, старавшийся поддержать предания иерусалимского храма, скоро был разрушен вместе с большею частью языческих храмов. По свидетельству Свиды конец древним свящ. песням еврейским положил император Аркадий[248]. В последующие века мало было возможности евреям дать надлежащую внешность своему культу. Даже там, где еврейский культ терпелся, напр., в Италии, положительно было запрещено пение псалмов в синагогах; это запрещение было освящено на многих соборах западной церкви, не имевшей даже любопытства древних Вавилонян послушать знаменитых песней Сиона. Следствием этого запрещения употреблять пение в синагогах было происхождение так называемой кантилляции св. песней, представляющей нечто среднее между пением и чтением; это громкое чтение, при котором некоторые слоги более или менее удлиняются. Но, связанные таким образом в своем голосовом органе, евреи вознаграждают себя разными телодвижениями, гримасами и кривляньями, которые с того времени и доселе остаются в синагогах и происхождение которых объясняют именно этою сдавливающею произвольною немотою, на которую долгое время были обречены голосистые сыны Израиля. Мнение Форкеля[249], что кантилляция была в употреблении в храме и была даже единственной песнью, известной в Палестине; не имеет никакого основания ни в древней еврейской истории ни в новейшей. Коли в странах, где евреев встречали нетерпимостью, они забыли свои древние напевы и обратились к кантилляции или заимствовали напевы своих повелителей, то в странах терпимости евреи удержали религиозные молитвы и песни ни откуда не заимствованные и конечно с древнего времени сохраненные преданием.

В больших синагогах, при исполнении песней, в настоящее время различаются три рода пения: кантилляция, песня в собственном смысле и музыкальная акцентуация. 1) Кантилляция распространена главным образом на псалмы, те самые псалмы, которые исполнялись некогда среди громов музыки и пения, и которые в настоящее время вовсе не поются, а кантиллируются певцом и народом попеременно. Кантилляция псалмов в синагоге напоминает собою пение псалмов в римской церкви, с тем различием, что последнее имеет различные гласы, а кантилляция псалмов всегда одна и та же для всех суббот и праздников, именно она совершенно напоминает пятый глас псаллодии григорианской. Трудно решить, кто от кого заимствовался в настоящем случае, потому что с одной стороны в западных языках существует древнее слово для обозначения именно нынешнего католического исполнения псалмов: psalmodier, psalmodie, монотонное пение[250],— с другой евреи не могли непосредственно обратиться за заимствованием к католическому клиру. 2) Что касается пения в собственном смысле, мелодического или разделенного на голоса, то оно явилось в синагоге в новейшее время и прилагается к некоторым патетическим молитвам и отрывкам из псалмов, также к благословениям. 3) Аксентуация музыкальная прилагается к пению Пятикнижия, пророков и агиографов, с некоторыми видоизменениями, смотря по характеру содержания: эти видоизменения рабби Замора определяет так: Пятикнижие имеет звуки мягкие, но низкие; пророки — звуки высокие и грозные; Притчи вкрадчивые; Песнь песней — оживленные и веселые, экклазиаст — серьезные и строгие[251]. Вопрос о музыкальной Екцентуации заслуживает, чтобы на нем остановиться.

Музыкальная акцентуация собственно ничем не отличается, от грамматической, т. е. это знаки, которыми обставлены слова еврейской Библии, но у певцов синагоги вместо разделения на акценты-цари, акценты-министры, акценты-слуги, знаки располагаются в другом порядке, а именно:

1. Зарка

2. Сегольта

3. Мунах a