Хвалите Его на кимвалах звучных

Хвалите Его на кимвалах громких.

Все дышущее да хвалит Иегову!

Отсюда видно: 1) общее употребление струнных и духовых инструментов совместно; 2) отдельное употребление струнных и духовых инструментов; 3) особенное употребление ударных инструментов, сопровождаемых пляскою.

При ежедневных жертвоприношениях играли на двух струнных инструментах: невле и кинноре; невлов должно было быть не менее 2 и не более 6, кинноров не менее 9, но больше могло быть сколько угодно[198]. Число труб не было менее 2, а в торжественных случаях доходило до 120[199]. Число певчих должно было быть не менее 12. Но к этому числу прибавлялись дети левитов, которым для сего позволялось входить в притвор храма и петь вместе с отцами. Только они не входили в клиросы, а становились на полу у ног своих отцов, как в настоящее время в католических соборах места для мальчиков, участвующих в хоре, назначаются ниже скамьи для взрослых. Присутствие детей, говорит Гемара, нужно было потому, что голоса левитов, считавшихся в хоре почти всю жизнь, до тех пор когда голос делался совершенно дрожащим, часто, были слабы и должны были вознаграждаться более сильными молодыми голосами детей»[200]. Замечательно так. обр., что присутствие детей объясняется здесь только с экономической стороны, как средство облегчения для отцов, а не в интересах мелодии. По субботним дням как при рядовых жертвах, так и при прибавочных, число певцов и музыкантов соразмерно увеличивалось. Может быть в эти дни участвовала вся чреда левитов из 166 человек. Но напевы и инструменты субботнего дна оставались те же. В великие праздники ветхозаветной церкви, во время пения галлела, независимо от струнного оркестра, играла chalil флейта. Впрочем это можно утверждать только для времени второго храма, потому что до плена вавилонского флейта не упоминается между храмовыми музыкальными орудиями. По свидетельству талмуда она употреблялась только 12 раз в году: «когда закалалась первая пасха, когда закалалась вторая пасха, в первый день праздника пасхи, в день пятидесятницы, и в восемь дней праздника кущей»[201]. Причиною такого предпочтения духовой музыки служило отчасти то, что этого рода музыка была редкостью между евреями, особенно в древнейшее время, а отчасти общий обычай древних народов употреблять флейту или свирель для веселой и торжественной музыки. Еще в первые времена христианства этот инструмент употреблялся в Александрийской церкви на вечерях любви; только Климент александрийский заменил его арфою. Наконец, в некоторых чрезвычайных случаях процессий все певцы и все музыканты соединяются в исполнении псалма и к игре присоединяется пляска[202]. Но и в этом всеобщем оркестре всегда употребляется разделение на два хора для антифонной музыки[203]. Связь псалма с таким или другим инструментом, не различаемая в надписаниях, усматривается из самого содержания псалмов, прямо указывающих иногда соответствующие им инструменты. Так Пс. 80, 3 и 91, 4 упоминают о невлах и киннорах, между тем псалмы эти петы были в пятый день недели и в субботу, когда, по еврейскому преданию, именно назначались эти инструменты. Псалом 150 упоминает почти все известные евреям инструменты и пляску, что вполне соответствует употреблению этого псалма вне храма в процессиях с начатками плодов. Наконец самый характер каждого псалма, как говорит Ламий[204], известное стихосложение и образ речи давали знать к какому инструменту они должны быть отнесены. Песни повседневные ветхого завета, выражающие всегда более печальное, чем радостное настроение духа, естественно имели своим аккомпаниментом струнную музыку, отличавшуюся у древних всегда заунывными звуками. Напротив песни праздничные, имевшие всегда мысль о спасении, связываются с свирелью или флейтою. Во всяком случае выбор напева и исполнение песни всегда зависело от главного начальника хора. Этим объясняется впереди других надписаний стоящее во многих псалмах обращение к начальнику хора: lamnotzeach. Если LXX перевели это надшисание εις το τελος, то в этом переводе напрасно многие видят указание на содержание псалма: конец мира, будущую жизнь и прочее. Простое значение слова το τελος есть совершение, исполнение; таким образом εις το τελος будет значить не в конец а для совершения, для исполнения (член το указывает именно определенное исполнение) и от нынешнего еврейского текста будет отличаться только тем, что вместо деятеля указывает самое действие (для исполнения, вместо: исполнителю ). Такую же наклонность к употреблению отвлеченного понятия вместо конкретного LXX показали в переводе другого подобного надписания некоторых псалмов maschil intelligens, prudens, указывающего кого-либо из опытных представителей оркестра,— чрез συνεσεως, в славянском — переводе разума. Внешним отличием начальника хора был ударный инструмент в руках его metziltaim кимвалы[205]. Когда нужно было начинать игру, начальник ударял в кимвалы; затем непосредственно начинали играть на киннорах, а потом уже на невлах. Другого употребления кимвалы и не имели. Вместе с трубами они отделяются в Библии от музыкальных инструментов[206].

Что касается внутренних достоинств и гармонии древнееврейской музыки, то в этом отношении она многим отличалась от нынешней еврейской музыки, основывающейся на созвучии многих тонов и правильном расположении интервалов. Гармония еврейской музыки была весьма проста, ее составлял не музыкальный склад звуков, а множество звуков одного тона. Это была нынешняя унисонная музыка, когда какое нибудь музыкальное место весь хор поет в одном тоне. Унисонный напев древнееврейской музыки по видимому, указан в самой Библии, в словах: «и были как один трубящие на трубах и поющие, издавая один голос в восхваление»[207]. Это значит, что как созвучие между певчими, так и созвучие певчих с музыкою основывалось только на унисоне. Таким образом древнееврейская музыка, рассчитанная не на разнообразие, а на силу звука, имела характер громящий и пронзающий. Не даром талмуд говорит, что когда играли в храме иерусалимском, было слышно до Самарии. «Отсюда,» говорит Флери, «в древнееврейской музыке не было и приятности, происходящей от различных сочетаний музыкальных звуков, какую имеет нынешняя европейская музыка»[208]. Указанного мнения о характере еврейской музыки держатся: Климент александрийский Калмет, Шерер и др. Климент александрийский[209] сопоставляет в этом отношении характер еврейской музыки с церковною музыкою греков, которая также была унисонная: πσαλτης начинал петь и делал голосом различные изменения звука, а хор, удерживая один тон, производил гул, составлявший некоторый аккомпанимент певцу. Такого же характера было и наше демественное пение, пение обиходное и особенно старообрядческое. Частнее Климент александрийский приближает древнее еврейское пение к греческому дорическому ладу, изобретенному фракийцем Тамирасом, гамма которого соответствует нашим нотам, d, e, f, g, a, h, c, d. Дорический лад отличался простотою и важностью, монотонностью и растянутостью, так что почти весь этот напев располагался только по спондеям и прилагался к словам чрезмерно длинным. Таким образом еврейская музыка, которую Климент александрийский нашел возможным сравнить с дорическим напевом, будет напоминать музыку нынешних коптских христиан, которые доселе продолжают распевать с тимпанами псалмы Давида особенным древним напевом, до крайности растянутым и монотонным; одно слово аллилуиа певцы коптские тянут не менее 20 минут[210]. Однообразие и монотонность древней священной музыки имели не какой либо случайный и временный характер, а были закреплены обычаем и законом в вечно неизменное состояние. По крайней мере в Египте для всех певцов и музыкантов был определен законом один напев, от которого они не смели уклоняться[211]. Вот что говорит по этому поводу Платон, приходивший в восторг от этой суровой восточной формы, наложенной на бесконечное содержание фантазии художников: «Египтяне издревле видели необходимость представлять молодым людям красоту и совершенство в известных формах. Они выбрали и определили известные типы существовавшие в храмах и строго запрещали всякого рода художникам обращаться к каким либо другим формам. Это правило равно имело силу по отношению к мелодиям, и кто захочет исследовать, найдет, что в течение десяти тысяч лет произведения египетского искусства всякого рода не уклонились от указанных ему типов». «Это удивительно», замечает один из слушателей. «Да, и особенно законы, определяющие музыку. Каким образом можно было установить навсегда форму прекрасной мелодии? Древнее пение, удерживаемое ими, они приписывают богине Изиде. Поистине такие изобретения принадлежат богам»[212]. Можно бы подумать, что древний поборник владычества типов преувеличил положение дел в Египте; но энтузиазм Платона разделяют Страбон, Диодор и Виллото, прибавляя, что Египтяне имели у себя древние мелодии для священных песней, учили только им детей и всякую новость в напеве встречали с крайним неодобрением[213]. Впрочем, какой бы ни был напев храмовой еврейской музыки, слава ее была известна далеко за пределами Палестины. Вавилоняне, пленившие иудеев, более всего интересуются слышать Сионскую песнь: «воспойте нам от песней Сионских»[214].

Доселе мы имели в виду только храмовую музыку и пение у древних евреев. Но, устроивши музыку храма, Давид и Соломон образовали особенный персонал музыкантов царского дома, «состоявший из мужчин и женщин, услаждавших пением время царской трапезы». Этот обычай домашней музыки распространили на востоке законодатели всего древнего мира, Египтяне, у которых певцы всегда считались между царскою прислугою. На надгробных надписях Египетских часто встречаются выражения: «NN певец раб владыки мира» или: «NN великий певец Фараона». Египетская придворная музыка состояла главным образом из рабов, а свободным занятие музыкою не рекомендовалось. По свидетельству Диодора «Египтяне считали не только бесполезным, но и положительно вредным домашнее занятие музыкою, как ослабляющее мужество»[215]. Один из Птоломеев, сверженный с престола, в насмешку назван Египтянами свирельщиком[216]. Таким образом, во взгляде на музыкальное искусство Египтяне далеко уступают евреям, которые, может быть благодаря сравнительно большей простоте жизни, именно лучшим царем всей своей истории считают царя музыканта. После Соломона, пресытившегося песнями своих придворных певцов и певиц[217], обычай домашней музыки конечно должен был найти для себя развитие между иудеями. О музыкальности древних евреев свидетельствует тот факт, что, по изображениям пророков, тот город еврейский, из которого не неслись звуки музыки и песней, должен был считаться или оставленным жителями или оплакивающим какое либо несчастье[218]. Пет положительного свидетельства, чтобы богатые евреи этого времени покупали рабов музыкантов, подражая Египту и Ассирии. Но, по возвращении иудеев из вавилонского плена, упоминается значительное число музыкантов-невольников, выведенных евреями в Палестину: по еврейскому тексту 200, по Флавию 245, а по LXX 265[219]. Принимая во внимание это обстоятельство, а кроме того свидетельство известного псалма, в котором иудеи клянутся не петь песни сионской на чужбине, и оставляют висеть на ивах свои кинноры безгласными, нужно заключить, что нравы вавилонские вредно подействовали на музыкальный дух евреев.

В частности, во время пиршеств у всех древних народов пелись священные гимны, сопровождавшиеся у евреев невлом, киннором, халилом и тимпаном, т. е. совокупностью всех трех родов инструментов, и плясками, обыкновенно заканчивавшими торжественные обеды[220]. При брачных торжествах, также при обряде обрезания древние египтяне, а за ними вероятно и евреи, употребляли только флейту[221]. Кроме того, для гардеробной музыки, во время продолжительного туалета дам египетских и еврейских, и для колыбельных песней употреблялась гитара[222]. Из песней, употребляемых при занятиях, Библия упоминает только песни при собрании винограда[223]. Если справедливо некоторые толкователи надписание псалмов 8, 80, 83 gethith переводят: тиски виноградные, давильня; то указанные псалмы имели назначение служить для праздника собрания винограда; это были épilénie, как говорили греки. То обстоятельство, что в псалмах ничего не говорится о винограде и его сборе, не может служить возражением. Нужно знать, что древние певцы всегда употребляли самые общие формы для выражения праздничного состояния духа, не касаясь ближайших обстоятельств. Таким образом во многих песнях Давида, писанных по поводу определенных обстоятельств, чрезвычайно трудно открыть какие либо намеки на эти обстоятельства; ясно виден только общий мотив, движущий чувством певца. Есть даже предание, что в Египте существовала одна песнь, освященная законом, которую во всех случаях радости необходимо было петь без перемены. В настоящее время в Палестине всякая работа в поле, при уборке хлеба, сопровождается песнями. Если евреи еще при Моисее заимствовали у древних египтян обычай молотить хлеб посредством волов[224], то они должны были знать прочитанную недавно Вилькинсоном между иероглифами, следующую песнь, которую во время молотьбы древние Египтяне обращали к волу молотящему:

Bâttez pour vous (bis) ô boeuts!

Battez pour vous (bis)!