На лице старика, в свою очередь, выразилось крайнее смущение.
— То есть эвто помещице нашей, што ли? — медленно переспросил он, почесав кончик правого уха.
— Да.
— Не могу никак я тепериче эвтого самого, не могу, хоть бы и рад угодить тебе всем сердцем, — проговорил Балашев, выступая на полшага вперед. — Эку ты мне задачу мудрену задал! — вздохнул он после минутного молчания. — Как ни верти ее — все, значит, дело дрянь выходит: перво-наперво, меня туды дальше двора и не пустят; второ, коли и проберусь как-нибудь на кухню, дак опять же; в горницу не допустят, а записочку вашу никто не посмеет к ней понести, эвто уж как пить дай. Неладное вы дело задумали… Да тебе что от нее надо-то, ты мне скажи?
— Просто пишу ей, что хочу познакомиться, — солгал Матов.
— Эка ты задача, право! — повторил Балашев, опять почесав кончик уха.
— Уж как-нибудь сослужите вы мне эту службу, хозяин, — вкрадчиво попросил доктор. — Вот мы и поквитаемся за ружье.
— Так, так… — задумался Никита Петрович.
— Так что же, хозяин? Решайтесь! — уговаривал его Лев Николаевич.
— На эдаки дела тоже решиться, дак надо сперва с подушкой ночь потолковать… Ну! Да уж нечего делать, человек-то ты будто душевный, надо как-нибудь оборудовать дело; для другого кого не достичь бы того и за тысячу рублев, а для тебя завсегда удружу. Мы вот ужо как эвто справим: Авдотью я туда пошлю — верное так дело-то у нас будет: Евгения Александровна ее любит. Э-эх! — с чувством заключил Балашев. — За что ружье… да я не знаю… да я бы, кажется, девки тебе моей не пожалел, не токмо што… Вот што!