— Не догадываюсь, — нетерпеливо пожал плечами Терентьев.
— Если б вы, например, приняли на себя труд убедить Евгению Александровну взять обратно ее неосторожное выражение… — тихо заметил доктор.
— Сколько я знаю г-жу Белозерову, — возразил, помолчав, управляющий, — она не из тех, которые легче убеждаются чужими доводами, нежели собственными, и с этой стороны я решительно не могу предложить вам услуг.
— В таком случае, мне остается только просить вас быть моим секундантом, — окончательно выразил Матов причину своего визита.
— Меня?! — Терентьев удивленно вскинул на него глаза. — Почему же именно меня? Мне меньше, чем кому-нибудь, позволительно принять на себя подобную роль: при тех хороших отношениях, какие существуют между мной и г-жой Белозеровой, я счел бы крайней неделикатностью встать на сторону ее противника — это раз; кроме того, извините, дуэль, по-моему, величайшая глупость, какую только придумал мир…
— Не лучшего мнения и я о ней. Но уж вы, ради бога, выручите меня, — горячо проговорил Лев Николаевич, вставая. — Мне решительно не к кому обратиться больше. Войдите только в мое положение: я здесь проездом, никого не знаю, да, наконец, я думаю, никого бы и не нашел, кроме вас.
Терентьев тоже встал и несколько раз провел у себя по лбу ладонью правой руки.
— Вы, право, ставите меня, доктор, в весьма неприятное положение, — сказал он как-то неопределенно, не то отказываясь, не то принимая предложение.
— Верю от души и хорошо понимаю деликатность вашего отказа; но я все-таки усердно повторяю вам свою просьбу… ради исключительности моего собственного положения, — пояснил Матов, порывисто пожимая ему руку.
Петр Лаврентьевич не совсем охотно принял это пожатие, опять потер себе лоб, находясь в очевидном раздумье.