— Но, г. Матов, — живо перебил его управляющий, — вероятно, г-жа Белозерова не считает нелепостью того, к чему она позволила себе отнестись так серьезно, так…
— Все-таки, прежде чем делать какие бы то ни было заключения, — не дал ему договорить в свою очередь Лев Николаевич, — я попросил бы вас выслушать меня хладнокровно.
Терентьев только кивнул головой в знак согласия, но не сказал ни слова; от доктора не ускользнула, впрочем, легкая тень неудовольствия, мелькнувшая теперь на лице управляющего. Задумчиво поправив очки, Матов довольно подробно передал ему обстоятельства своей встречи с Евгенией Александровной и восстановил почти слово в слово текст известного письма к ней.
— Как видите, — сказал он, заключая этим свой рассказ, — с моей стороны не было подано никакого повода к оскорблению, если я погрешил чем-нибудь, то разве… излишней вежливостью.
— Говоря откровенно, — возразил Терентьев, — и в том, что вам угодно называть «излишней вежливостью», я усматриваю только некоторую навязчивость; что же касается вашего письма, то смысл его очевиден и, по-моему, оно понято надлежащим образом.
— Относительно письма мне не приходится спорить: я погорячился и принимаю на себя ответственность за это; но, право, если даже допустить, что я был навязчив, то все-таки поведение Евгении Александровны…
— Извините, — с прежней живостью перебил доктора управляющий, — я не вхожу в оценку ни вашего, ни ее поступка; выразив же просто свое мнение, ограничусь вопросом, чем могу служить вам?
— Согласитесь, Петр Лаврентьевич, что ведь это — пренеприятная история… — еще раз уклонился почему-то Матов от прямого объяснения.
— Так точно; но я тут при чем же? Г-жа Белозерова, конечно, вправе располагать собой, как она хочет, — последовал холодный ответ.
— Мне кажется, что при маленьком участии с вашей стороны дело это легко могло бы принять иной оборот…