— А вот позвольте.
Петр Лаврентьевич нагнулся, сорвал какую-то колючую травку, похожую на клевер, взял ее левой рукой за стебель, а большим и указательным пальцами правой руки ущипнул на нем то место, где начинался колос, и подошел к Матову.
— Петушок или курочка? — серьезно обратился он к нему.
— Петушок, — последовал не сразу взволнованный ответ.
Терентьев быстро провел пальцами вверх по стеблю и снял с него таким способом колос, из которого образовалось теперь нечто вроде тупой кисти.
— Вы не угадали, — громко сказал Петр Лаврентьевич доктору. — Очередь выстрела не за вами. Если то же самое повторится с вашей противницей, вам придется стрелять одновременно, — прибавил он, значительно понизив голос.
Но оказалось, что Евгения Александровна была счастливее.
— Курочка, — спокойно ответила она на такой же вопрос Зауэра и угадала.
— Г. противники, на свои места! — скомандовал управляющий, отходя немного в сторону.
Интересно было взглянуть в эту минуту на виновников поединка: их лица не выражали ни малейшей вражды, ни малейшего признака отвращения друг к другу, — словом, ничего такого, что можно бывает подметить обыкновенно в подобных случаях. У Евгении Александровны было только какое-то особенно грустное выражение, с которым она, однако ж, невозмутимо встала на месте. Лев Николаевич, по-видимому, тоже спокойно занял свое место, но он был чрезвычайно бледен, и его строгие глаза как будто совестились смотреть теперь на кого-нибудь прямо: они рассеянно блуждали по траве площадки.