— Да… ради бога… да поскорее! — отозвался последний.
— А вы все-таки примите свои меры, — уже на ходу посоветовал Матов Зауэру, нарочно обернувшись к нему.
Но меры, принятые Августом Карловичем, не привели ни к чему. Вернувшись каким-то чудом минут через тринадцать (недаром иноходец стоял у ворот весь в пене), Лев Николаевич застал больную в прежнем положении. Он привез с собой в шкатулке целую походную аптечку и, на случай, электромагнитный прибор. Вся прислуга Белозеровой — большей частью молоденькие девушки, мужчин было не видно — собрались теперь в почтительном отдалении около своей хозяйки и выражали на лицах непритворную горесть, многие даже тихонько плакали, очевидно, боясь зарыдать громко. Матов, прежде всего, нашел нужным удалить их всех и потом уже приступил к больной.
— Ах, да! — спохватился он вдруг, вынул из кармана какие-то бумаги и подал Терентьеву. — Считаю долгом удостоверить вас в моем звании.
Петр Лаврентьевич торопливо отстранил их рукой.
— Что вы это!.. — покраснел он.
Много стоило труда Льву Николаевичу привести больную в сознание; раза два он даже сомнительно покачал головой, но, наконец, старания его увенчались кое-каким успехом: Белозерова вздрогнула и сделала слабое движение рукой по направлению к затылку.
— Больно!.. — чуть слышно простонала она.
Матов заметно просветлел.
— Рассудок, кажется, не помрачен! — радостно шепнул он Терентьеву, тихонько уводя его за руку с террасы в сад. — Я за него только и опасался. Пусть теперь г. Зауэр осторожно, не утомляя больную, расспросит ее, где она чувствует боль и что с ней случилось… Два-три вопроса — не больше; а я пока пройдусь по саду: мой вид, пожалуй, дурно подействует на нее…