— Верно, верно… Волк он был, волк и остался!
Они продолжали рьяно копать, рассказывая нивесть что о владельце лесопильни. Сатрова привирала, всячески черня старого Хыбу, так задел он самую чувствительную струну ее сердца — струну материнской нежности. Лучший друг становился ей врагом, едва только заикался о женитьбе «детей». Неважно, что детям было по тридцать или сорок лет: она хотела до гроба остаться им матерью…
Ягнеска тоже таила в сердце ненависть к Хыбе за то, что он обижал Маргоську… Обеих женщин роднила бедность и горькая батрацкая доля.
Викта же поддакивала старухе, потому что ей это ничего не стоило. Служила-то она не у Хыбы, а у Сатровой… А к хозяйке не мешает подольститься: не останешься внакладе.
Вот они и наговаривали на Хыбу что попало и, не скупясь, осыпали его последними словами.
На самом деле Злыдашик, называвшийся также Хыбой, не был таким злодеем, каким изображала его Сатрова… Нет. Это был хозяин, крепко осевший на земле своих дедов-прадедов. А земля была у него плодородная, урожайная, у самой воды, да еще на воде стояли мельница и лесопильня.
«Молодец мужик!» — говорили о нем дальние крестьяне, зато соседи ругали его на чем свет стоит — и не диво. С соседями всю жизнь знаешься, а с дальними от случая к случаю.
Сыновей у него было трое. Баба его померла в пост, только позабыл он, в какой год… да это и неважно, померла — и нет ее… а жаль! Остался дом без хозяйки. От нужды женил он сына и взвалил на себя лишнюю заботу: не ладила молодая с другим его сыном, Собком. Грех с ними да и только…
За снохой, правда, взял он две или три сотенных и корову, но как-то это разошлось, что и не видно в хате. Что баба с собой приведет, то, говорят, если волк не съест, само подохнет…
Чудной был его старший сын, Ясек. Не шумел, не ругался, но целыми днями ходил мрачный, как ночь…