— Да бедняков с того берега, что за жилье на него работают…
— Давно бы он околел!
Она замолкла, разгоряченная, с трудом переводя дыхание… Кто мог предположить, что в этом тщедушном, ссохшемся теле таится такая лютая злоба!
— И что ему до моих детей? — снова заговорила Сатрова. — Он их, что ли, растил, что теперь к ним суется? Выискался незваный отец!
— А злой он — упаси бог! — говорила Ягнеска. — Я ведь у него работала, так знаю… Над снохой измывается — страшное дело! Сколько слез она пролила из-за него… А что ей, бедной, делать? Мужик у нее никудышный, не приведи господь! Только ходит, бормочет, да что-то соображает, да про себя говорит… Этакой думщик! Работать-то он работает, хоть и в кузнице… Да что толку, раз он вроде дурачка?.. Все о чем-то раздумывает.
— Господь наказал его таким сыном, — торжественно молвила Сатрова. — О! Господь-то знает, кто каков есть и на что зарится… Он хоть и высоко, да видит!
Все три набожно посмотрели вверх и, замолчав, принялись собирать вырытую картошку.
— А меньшие оба каковы! — снова начала старуха. — Ни богу, ни людям — сущие висельники. Собку, верно, уже лет двадцать, а он еще не был на исповеди… и хоть бы ему что! А Войтек — тот так и рвется из дому прочь, бродяга и выйдет из него, больше никто…
— Что правда, то правда! — подтвердила Ягнеска. — Наказал его бог, — продолжала она, — да и неоткуда там хорошему взяться, раз отец плохой… сами знаете! А он-то зверь был смолоду, старый Хыба, все на него жаловались. Отца с матерью не почитал, не слушался, сызмальства злой был и дикий. Говорили люди, когда он сосал, то всегда, бывало, матери грудь искусает…
— Господи, помилуй! — прошептала Викта и вся затряслась.