Ни проблеска надежды, всеподавляющее царство зла.
Бирс был наделен трезвостью ума, стремлением сдирать оболочку, добираясь до сути, что отнюдь не способствовало его собственному счастью и спокойствию. Он был сатириком, обличителем не только по мировоззрению, по взглядам на жизнь, но и по склонностям, по складу характера, что и проявилось в самом типе дарования.
Однако содрать с человека кожу -- значит ли это всегда глубже проникнуть в его суть?
Джек Лондон сказал однажды, что у него никогда не было отрочества. Как бы возмещая это, большая часть написанных им книг отроческая по своему характеру и обращенная к отрочеству.
Амброз Бирс заметил, что никогда не был мальчишкой. Но писал он так, как будто и никто на свете не был мальчишкой. Будто доверчивого -- особенно свойственного детям -- отношения к жизни и не существует вовсе- В тех редких случаях, когда в его произведениях действуют дети,- это маленькие старички.
На долю шестилетнего героя рассказа "Чикамога" выпадают невероятные бедствия,- он не просто случайно заблудился и ему пришлось переночевать в лесу -- что уже не мало для ребенка,- он еще встречает остатки разбитого наголову отряда, и это не люди, а ползущие, страшные, окровавленные существа. Он наконец находит свой дом -- дом сгорел. Лежит труп женщины, "из рваной раны над виском вывалились мозги -- пенистая, серая масса, покрытая гроздьями темно-красных пузырьков". Но и этого нагромождения натуралистически описанных ужасов оказывается недостаточно, Ребенок еще к тому же глухонемой.
Бирс принадлежал к числу людей, которые живут без иллюзий. А ведь иллюзии и вера -- тоже необходимейшая часть опыта человечества. Без них нельзя не только преобразовывать общество, без них нельзя ни сеять, ни рожать, ни строить дом. Человеку свойственна вера в будущее -- сознательная или бессознательная, без которой нет ни жизни, ни искусства. И потому периоды безверия неизбежно сменяются периодами новой веры и, часто, новых заблуждений, новых иллюзий. Без веры в будущее нет и большого искусства. В отсутствии веры сила и слабость, ограниченность писателя. Это остро ощущал и сам Вире. Понимал, что его взгляд, во многом повернутый только на дурное, подлое, пошлое, сужает его возможности художника. "Я люблю встречи с йеху",вызывающе замечает он в одном из писем, подчеркивая свое родство с великим сатириком Свифтом, который воплотил в страшных йеху свое представление о выродившемся человечестве. А на самом деле Бирс, как и Свифт содрогался от ужаса при этих встречах. Судороги ужаса, отчаяния запечатлены и в самой форме его произведений,
"Невозможно представить себе Шекспира или Гете, истекающих кровью и вопящих от творческих мук в тяжелых тисках обстоятельств. Великое мне представляется всегда с улыбкой, пусть горькой по временам, но всегда в сознании недостижимого превосходства над ходульными, маленькими титанами, докучающими Олимпу своими бедствиями, хлопушечными катастрофами",-говорил он в одном из писем. Так он сам, между прочим, объяснил, почему не стал, не мог стать великим сатириком.
Сатана не перестает мечтать о потерянном рае. Циничная ухмылка Мефистофеля скрывает тоску по идеалам.
* * *