Так было у самого Бирса. Так стало -- в драматическом сгущении -- у героя его рассказа. Особая ситуация -- места, знакомые с юности, места, особо запомнившиеся, потому что здесь произошли, вероятно, самые значительные, самые важные события,- эти места неожиданно ставят человека лицом к лицу с его прошлым. А прошлое -- давным-давно поросшая мхом могила. Выдержать . это столкновение невозможно. Мгновенная драматическая развязка в последнем абзаце завершает повествование, которое началось замедленно, эпически плавно.
Военные рассказы Бирса, при всех их противоречиях, вместе с романом Крейна "Алый знак доблести" -- начало правдивого изображения войны в литературе США.
* * *
В американских книгах той поры добро и зло были строго разделены. Представления догматической религии с ее двумя полюсами: Бог-Сатана, господствовали и во взглядах на мораль, на общественное и личное поведение человека, на искусство. Существование в жизни и необходимость в литературе "положительных" и "отрицательных" героев в чистом виде не вызывали сомнений. За редкими исключениями, в американской литературе конца XIX начала XX века, даже и в первых книгах критических реалистов, царил еще весьма метафизический взгляд на человека. Хорошее и дурное в нем существовали строго порознь, отделенные непроницаемыми перегородками. И в этом проявился тот отроческий характер литературы, о котором постоянно говорит американская критика.
Были, конечно, исключения -- Мелвил, По, Джеймс,- но именно исключения. Среди них был и Вире. В отличие от господствовавших в литературе представлений, он остро ощущал противоречия и вокруг себя, и в себе самом,
На войне он видел убийства, горе, смерть. Ужас войны он пронес через всю жизнь. Война выступает в глубоком подтексте часто в тех горьких, мрачных произведениях, которые по сюжету своему не имеют никакого отношения к войне.
И вместе с тем годы войны так и остались самыми счастливыми годами, годами истинного братства, близости с людьми. Недаром до конца жизни его друзьями оставались только ветераны войны.
И дорога в искусство была усеяна добрыми намерениями, но прямолинейной связи добра и таланта Бирс не видел.
Его творчество пришлось на время краха идеалов, утраты веры. "Одно из великих верований вселенной" -- так определяет он безверие. В то самое время когда Бирс работает над "Словарем Сатаны", Твен записывает в дневник: "Шестьдесят лет тому назад слова "оптимист" и "дурак" еще не были синонимами". Здесь историческое объяснение афоризмов Бирса.
"Словарь Сатаны" в наиболее ясной и общей форме воплощает универсальность отрицания. Свергаются, сокрушаются все современные Бирсу боги, церковные и светские. Самоуверенность, американизм, оптимизм.