Но, заключая этот договор, ведя даже переговоры о некоторой политической зависимости от султана[132]. Богдан не придавал всему этому серьезного значения. То была с его стороны лишь перестраховка да еще демонстрация перед другими державами, имевшая целью повысить его акции. Недаром рассказывалось, что когда Адам Кисель проведал о его переговорах с Турцией, он «с испуга свалился больной».
Однако подлинное стремление Хмельницкого заключалось, конечно, не в том, чтобы связан себя союзом с Турцией, а в том, чтобы добиться тесного союза с Москвой.
Неоднократные победы Хмельницкого и явное ослабление Польши подействовали на осторожных московских бояр. В боярской думе стали поговаривать, что не худо было бы прервать «вечное докончанье» с Речью Посполитой и, пользуясь тем, что у нее после козацких походов «не много крепости осталось», вернуть обратно Смоленск. А тут произошло еще одно событие: крымский хан вошел в соглашение с Польшей о совместном нападении на Московское государство; к этому он стал подбивать и Хмельницкого. Богдан послал гонца в Москву с извещением о готовящихся кознях. При этом он не преминул заверить, что никогда не выступит против православного царя. В Москве встревожились. Даже самые осторожные из бояр стали соображать, что так или иначе воевать придется: либо с козаками против Польши, либо против поляков и татар при неопределенной позиции козаков.
Отношения московсково правительства с Речью Посполитой делались все более напряженными. Симптоматично в этом отношение посольство Григория Пушкина. В начале 1650 года он прибыл в Варшаву. Высланные навстречу паны целый день спорили с боярами насчет церемониала встречи. Паны смотрели на «москалей» сверху вниз, но москали теперь, в свою очередь, третировали поляков. В пылу спора о церемонии Пушкин крикнул пану Тышкевичу:
— Лжешь!
— За такие слова у нас бьют по роже, если бы ты не представлял царской особы, — ответил пан. Пушкин не остался в долгу.
— И у нас дураков бьют, — сказал он, — которые не умеют чтить великих послов.
Дальше — больше! Указав на пана Тыкоцинского, московский посол поинтересовался, отчего он не разговаривает с ним. Ему сообщили, что пан не знает русского языка.
— Зачем же выслали ко мне дураков? — подняв брови, спросил Пушкин.
Эту фразу Тыкоцинский вдруг понял. Он с яростью возразил: