— Не я дурак, а меня послали к дуракам. Мой гайдук мог бы вести с вами посольское дело.
В ответ Пушкин не замедлил наградить Тыкоцинского крепким словцом.
Неудивительно, что при таком знаменательном начале переговоры все время носили обостренный характер; послы жаловались на то, что в Польше неправильно прописывают царский титул, требовали казни виновных, а заодно возвращения Смоленска и черниговских земель. Дело кончилось тем, что польское правительство, смирив гордыню, приказало публично сжечь «бесчестные» книги с неправильной прописью царского титула. С этим послы и уехали.
Хмельницкий зорко следил за обострением отношений между Москвой и Польшей. Однако до полного разрыва между этими странами было еще далеко. Он с горечью видел, что и сейчас Москва может остановиться на полпути, и тогда придется снова просить помощи у турок и крымцев. А что в помощи явится необходимость, не оставалось сомнений — с каждым месяцем назревала и приближалась новая война с панской Польшей.
***
Паны и шляхтичи твердо решили добиться аннулирования Зборовского договора. Несмотря на всю неудовлетворительность этого договора для широких слоев украинского населения, он повлек за собою бесспорное ослабление помещичьей власти. Быстрое усиление мощи козачества, численный рост, экономическое укрепление еще больше способствовали этому. Так лучше уж, рассуждали польские дворяне, сражаться сейчас, пока враг не успел набраться сил.
Первым явным нарушением зборовских мирных условий явилось недопущение киевского митрополита Сильвестра Коссова в сенат. Хотя сам король указывал, что в договоре специально предусмотрено участие митрополита в заседаниях сената, ксендзы устроили форменную обструкцию, угрожая покинуть сейм, и добились-таки, что митрополит вернулся в Киев ни с чем.
Хмельницкий послал протест по этому поводу, по ничем, конечно, не мог подкрепить его, и протест остался втуне. Военная партия в Варшаве ликовала. Более сдержанные тщетно старались напомнить о недавних постыдных поражениях, которые претерпели столь петушившиеся шляхтичи.
— Сто наших немцев выстрелят — одного убьют, а когда сто козаков выстрелят, наверно, половина выстрелов в цель попадут. Шутить с ними нельзя, — повторял своим соотечественникам Адам Кисель. — Это не та старинная Русь, что выходила на войну с луком и рогатиной, а опытные воины, по искусству в стрельбе из огнестрельного оружия превосходящее наше войско.
Старый воевода напрасно тратил свое красноречие. Уже забыты были Корсунь, Пилявцы и Зборов; покручивая усы, шляхтичи мечтали о «наказании» «хлопов». Любопытно для психологии польского дворянства письмо, написанное Адамом Киселем киевскому кастеляну.