— Вот, Олюша, я тебе понравилась. А ты себе-то цену знаешь? Красотка ведь ты, ну, впрямь писаная красотка… Да ты не смущайся, промеж бабами об этом говорить просто.
— Откуда идете вы? — спросила Ольга. Женщина снова нахмурилась.
— Эка ты любопытница! Иду я, дружок, сыздали. И солнце мне светило, и дождик лил, и крупило. Шла я и соргой[20], и полями, где на возу примащивалась, а после повстречался добрый человек и на тройке аж до Пскова довез. А иду я, уж сказывала, в Поджарое.
Она вдруг прервала себя и, обняв Ольгу за плечи: привлекла ее к себе.
— Что ж ты, девонька, грустна так? В твои годы этак не пристало. Знаешь пословицу: чем старее, тем правее, а чем моложе, тем дороже. Ты сейчас для всякого люба, чего же тебе печалиться?
Ольга доверчиво прижалась к Катерине.
— И сама не пойму, что со мною. Тошно мне…
— Тошно жить с кривдою, — сказала Катерина, гладя склоненную голову девушки. — А с правдою больно, — договорила она тихо.
Ольга подняла взгляд и заметила на глазах Катерины две крупные, как бисер, слезинки.
— Милая вы моя, — сказала она, — пойдемте со мной, я и сама в Поджаром живу. А вы к кому идете-то?