— А то… Сейчас, вашбродь, сенокосица. Стоги-то духовитые, теплые. Как подумаешь, — эх, мать честная!
— Все война, — сказал Ивонин.
Солдат покачал головой.
— Что же войну корить! Иной раз и за нож возьмешься, коли разбойник нападет. Война трудна, да победой красна.
У костра чей-то голос добавил:
— Особливо, ежели с прусачьем воевать доводится. Эти нас, как пауки, сосали.
— Лес сечь — не жалеть плеч, — отозвался другой.
— Слово-то какое! — восхищенно сказал Шатилов. — Прусачье! Кто это придумал?
— Промеж себя завсегда так его называем, — отозвался Емковой. — Касательно же войны, если дозволите наше простое солдатское слово молвить, то мы, значит, так судим: когда поля межуются, то по стародавнему обычаю парнишек на меже секут, чтобы помнили, значит, где межу проложили. Эвон и немчуру надобно, как границу сделают, накрепко высечь на ней. Дескать, мол, войной да огнем не шути.
— Правильно, Емковой, — серьезно сказал Ивонин, — давно пора так-то. Ну, прощайте, братцы. Авось, мы еще поучим немца. И не на границе, а в самом его дому.