Шатилов мучительно старался сообразить, что ему следует сделать.
— Стреляй с колена! Как наскочат, принимай на штыки! — командовал он, силясь перекричать грохот стрельбы, рев голосов и ржание коней.
— Уж и порох избухали, — плачущим голосом сказал тот же мушкетер.
Внезапно часть прорвавшихся всадников повернула вправо и понеслась прямо на его роту. Молодой мушкетер вскрикнул и, бросив ружье, изо всех сил побежал под гору.
— Стой! — отчаянным голосом крикнул Шатилов. — Стой, каналья!
Но в этот момент еще трое солдат швырнули на землю ружья и побежали вслед за первым.
— Hoch! Hoch! Hoch! Hoch! — грянули совсем рядом нестройные голоса пруссаков, и Шатилов увидел, как над его головой со свистом взлетел широкий палаш.
Дальнейшего он не мог вспомнить. Словно какая-то чуждая сила оторвала его ноги, подхватила и понесла. Обрывками сознания он улавливал, что бежит без ружья, придерживая рукою шпагу, а вокруг бегут десятки его солдат. «Что я делаю! Боже! Надо остановиться», мелькала у него мысль, но в это мгновенье над его ухом проносилась пуля или где-то совсем рядом визжал палаш, с отвратительным хряском врубаясь в череп, и не оставалось больше ни одной мысли, кроме страха перед страданием и смертью, и ноги, не повинуясь разуму, уносили его все быстрее куда-то вниз и влево, через кусты и широкие овраги.
Наконец погоня прекратилась… Прусские кавалеристы, сделав напоследок залп, уходили обратно, чтобы примкнуть к своим основным силам, старавшимся расширить прорыв.
Солдаты, тяжело дыша, собирались в кучу. Никто не говорил ни слова. Одни сплевывали густую, вязкую, иногда кровавую слюну, другие зачем-то старательно обчищали мундир от приставших во время бега колючек. Все избегали смотреть в глаза друг другу и зато тем внимательнее смотрели на Шатилова, с молчаливой настойчивостью ожидая его приказаний.