— Накройте их знаменем, — приказал Шатилов. — Пусть лежат, а я командиру дивизии доложу.
— И в других полках то же… — сказали сзади. — Сейчас прибегали оттуда…
…Весь остальной день солдаты были неразговорчивы и угрюмы. На их лицах застыло гневное выражение. И все время подле обезображенных трупов стояла плотная стена людей.
Вечером Шатилов явился к командиру полка. Отослав адъютанта, тот без обиняков сказал:
— Что же это, Алексей Никитич? На твою роту прусский шквадрон скачет, а она от него улепетывает. Врага бояться, так лучше дома сидеть, с бабой ковыряться. — Но тут же, глядя на побледневшее лицо Шатилова и его запавшие за один день глаза, договорил: — Зато потом знатно дрались. Весь наш полк выручили. Оттого не стану и поминать про конфуз. Тем паче, ни ты людей, ни они тебя узнать не успели, от этого в бою всегда заминка.
— Разрешите мне остаться в полку, — твердо произнес Шатилов. — Я не хочу больше служить при штабе.
— И, батенька, а кто тебя спросит? С полчаса назад эстафету привезли: чтобы к ночи был ты у главнокомандующего. Сдавай роту и отправляйся с богом. А далее видно будет: войне еще не конец, успеешь и в строю побыть; коли отпустят тебя, просись прямо ко мне.
Шатилов с глубоким огорчением расстался с людьми, которых еще утром совершенно не знал, но которые теперь казались ему почти родными. Прощаясь с Вилкиным, он с некоторым смущением пожал ему руку.
— Ну, брат, не знаю, чем и отблагодарить.
Штык-юнкер улыбнулся.