— У него числим сорок восемь тысяч, у нас же сорок одну тысячу при двухстах орудиях, да еще Лаудонов корпус, восемнадцать тысяч с сорока восемью орудиями.
— Да, Лаудон… Что, по-твоему, делать, граф?
Румянцев встал и подошел к карте.
— Думается мне, ваше сиятельство, что у нас три выхода: либо самим атаковать неприятеля, либо немедленно отступать к Кроссену или к Познани, либо же — и это самое лучшее — дать бой здесь, где мы стоим.
— Хорошо, граф, — с улыбкой сказал Салтыков. — Надлежит только решить, какой ордер-де-баталии надлежит нам избрать. На новой позиции гора Юденберг особое значение получает: кто ею владеет, тот над всею округой властвует. Пусть неприятелю удастся захватить Мюльберг и Большой Шпиц, он все-таки не завладеет сей главной горой, ежели только мы сами не растратим силы наши в боях за второстепенные позиции. Посему…
Салтыков выпрямился, голос его звучал повелительно. Шатилов не верил глазам: неужто это тот же старик, который просил его однажды растирать ему больную ногу?
— Посему, — отчеканил Салтыков, — должно все войска держать вкупе на Юденберге и б меру надобности подкреплять оттуда гарнизон Большого Шпица. Мюльберг же я Фридерику после короткого боя уступлю. Как судишь, граф?
— Во всем согласен. И позволю присовокупить: надобно сей же час позаботиться о фортификационном укреплении позиций…
— Вели на Юденберге пять батарей возвести да на Большом Шпице одну и поставь туда самые дальние гаубицы. Пущай выроют всюду траншеи и сделают земляные закрытия, но чтобы профиль их не препятствовал действию поверх бруствера даже полковых пушек. Ступай, Петр Александрыч. Ни минуты терять нельзя.
Румянцев вышел. Салтыков взял стоявший подле него маленький серебряный колокольчик и позвонил. Вошел ординарец.