У неё это вышло так случайно. И вот он опять, затронутый нечаянно обронённым ею словом, упомянул о минувшем несчастье людей. Напомнил ей о погибших сыновьях, горькие воспоминания переполняли её сухую грудь. Клокотали в ней, подпирая к горлу, обжигающие комья, душили и выжимали слёзы из давно выплаканных глаз.
– Хватит, Васильевна! – подняв наполненный бокал, сказал Лукин и предложил гостям выпить.
А когда горечь воспоминаний улеглась, Агриппина Васильезна спросила:
– Что это на самолёте ни качнёт, ни тряхнёт тебя, словно в горнице сидишь?
– Это вам, Агриппина Васильевна, повезло, – отставляя тарелку, объяснял Петров. – Самолёт, так же как и корабль на море, качает. Бросает вверх, вниз, в стороны, а если поблизости гроза, то тут уж держись…
– Одним словом, Агриппина Васильевна, по-нашему это болтанка называется, – не отрываясь от тарелки и усердно работая ножом, вставил второй пилот Вася Сиваков.
Все обратили внимание на его склонённую над тарелкой голову с редкими русыми на косой пробор волосами. А он, не шевельнув ею, продолжал:
– Вот над морем, скажем, или ночью, рано утром, вечером и в хмурый пасмурный день с моросящим дождём, самолёт летит спокойно, как в молоке, по-авиационному говоря. Но в ясный знойный полдень, когда по небу разбросаны белые, пышные кучевые облака, – он поднял своё со вздёрнутым носом лицо, – вот тут-то воздух, как бурливый океан.
– Нет, всё не то, – старательно обдувая блюдечко с чаем, – возразила Агриппина Васильевна, – плох ваш океан. Говоришь, качает, а волны не видно. Да и убиться можно, высотища-то, страсть какая. Вот на море, как поднимем, бывало, с мужем парус, да как пустим реюшку по зелёным волнам, она, будто птица, только брызги в сторону. Простор, простор какой, аж на душе широко и весело!
– Да так и утонуть можно, глубина-то какая, опасно, – подшутил Лукин.