– Ну, ты не злоязычничай!
– Виноват, Васильевна, – смущённо ответил Лукин и, взяв со стола блюдо с жарким, попросил: – Продолжай, Васильевна, продолжай!
– Бывало, ветер к западному берегу льдины с залёжками тюленя натащит. Становится слышно, как белки, словно грудные дети, плачут. Залёжка почти домой пришла. Тут всем селом на лёд выбегаем. Прыгаем через трещины. Лезем через торосы. И страх, что льдина может от берега уйти, и тяжесть пути – всё забываешь, лишь бы с добычей вернуться. Этим мы, бабы, с ребятишками занимались. А мужчины далече в море на чунках выходили. День и два их ждём. Привезут тюленя, отогреются. Тем временем мы им крутых, крутых – вот с эту тарелку, лепёшек настряпаем. Уходя, они их вот так, – и Агриппина Васильевна, встав, ловко положила тарелку на грудь и запахнула полой кофты, – это, чтоб на морозе она у тела грелась… И снова ждём. – Вздохнув, она как-то скорбно произнесла последние слова. – Однажды ночью шторм занялся. На острове оставались дети да женщины. А ветер так завывал в чердаках, аж по коже мороз пробегал. Поднялась и зашуршала ракуша. Хлопали ставни, я вышла прикрыть их и не увидела огня маяка. Небо, остров и море, казалось, стали одной тёмной ямой. «Что будет, что будет?» – думала я. К утру затихло. На берег все бегут, бегу и я. Мелькают бабьи платки и быстрые ребячьи ноги. Слышу крики. Лёд оторвало! Лёд от берега пошёл!
Петров сидел, будто на горячем стуле. Он порывался встать и что-то сказать. Но все, увлечённые рассказом старой рыбачки, не замечали этого.
– Смотрю, – продолжала Агриппина Васильевна, – вместо льда синеет вода. Сердце так и сдавило, а ноги, как не мои, не идут, подкашиваются. Вдали чуть-чуть виднеется полоска льда. Вдруг вижу: невдалеке от берега льдину несёт, а по ней человек бегает. «Кто? Не мой ли?» – каждая рыбачка подумала тогда. Все с тревогой глядим и топчемся на промёрзшем песке, а помочь не можем. А он покружился, покружился у края, да и хлобысь в воду. Только ахнуть успели мы, а он уж поплыл.
– Лодку! Лодку! – раздавались голоса. Быстро спихнули и подобрали его. Сосед мой оказался.
Петров не выдержал. Вскочил и крикнул на всю комнату:
– Отец, отец то был мой!
В наступившей тишине комната будто сразу опустела. Агриппина Васильевна неуверенно повернулась к Петрову, протягивая перед собой руки, медленно переступая и пошатываясь, направилась к нему. Петров вмиг очутился рядом с Агриппиной Васильевной, и она, припав к нему на грудь, задыхаясь от волнения, заговорила:
– Петюша! Родной мой. – И, нежно поглаживая его мускулистые руки, продолжала: – Вот ты, разгадка моя. Ну, вылитый Тимофей… и ростом удался в отца. Зина! Земляк наш, какая встреча! С земляком ведь летели-то. Тебе, нет, не вспомнить его, совсем ты крошкой ещё была, когда покинули они остров. А Петюш… – она хотела сказать: Петюше – и поправилась: – Петру Тимофеевичу седьмой годок тогда шёл. – И старушка, будто нечаянно, легонько пальцами коснулась рубца на его брови.