Но тут на бумагу и впрямь вполз... нет, отнюдь не жук, а грозный, волосатый, хорошо знакомый кулак. Аблесимов опешил. На него глядело и орало свирепое начальство, красное от гнева и водки. Голова ворочалась в нелепом, наполовину сползшем парике, с которого сыпалась не то пыль, не то мука.
-- В науки вползли жуки! -- заорал хрипло и раздельно сей монстр и ударил кулаком по столу.
Не сдобровать бы Аблесимову, не миновать холодной, а может и арестантских рот, не приключись одна случайность. Дожидаясь наказания, вспомнил он про лежащее в его сундучке письмо от батюшки, захудалого галичского дворянина. Наставляя, как держать себя сыну в Питербурхе, батюшка просил навестить его однокашника, графа Сумарокова, ныне достославного пииту. "Александрушко,-- писал родитель,-- он ведь приезжал ко мне на твое рождение, крестить тебя соизволил. Напомни ему смиренно, что роды Сумароковых и Аблесимовых -- издревле костромские и что прабабушка его доводится двоюродной тетушкой моей матушки".
Конечно, робкий Александрушко и помыслить не мог зайти к своему кумиру, слава которого, как ему казалось, облетела весь мир. Теперь же он, еле преодолев робость, же отправился -- другого заступничества быть не
Как же хохотал сиятельный пиит! Аблесимов, еще не оправившись от робости, струхнул не на шутку. Сумароков едва дослушав про оказию с его басней, шлепнул вдруг себя по животу и закатился так громко, что в шкапу что-то зазвенело и на шум в кабинет тотчас прибежала жена. Сумароков только и смог произнести членораздельно:
-- Ну, милая, крестничек приехал,-- и снова закатывался.
За обедом, выпив немало, Сумароков беспрестанно требовал снова и снова пересказывать про оказию. Аблесимов заметил -- да это бросалось в глаза и каждому,-- что Сумароков был необычайно тщеславен. Ему явно польстило, что юноша пострадал именно из-за его, сумароковских виршей. Он послал слугу к строгому начальнику копииста и весь вечер читал Аблесимову свои стихи, доказывая при том, что пишет не хуже Ломоносова. Особенно нападал он на Тредиаковского, называя его невежей и завистником.
С тех пор в занятиях копииста лейб-кампанской канцелярии произошли изменения: строгий начальник угодничал перед ним и всегда отпускал к его сиятельству графу Александру Петровичу. У Сумарокова Аблесимов выполнял секретарские обязанности, но больше всего занимался перепиской его стихов набело. Почерк Сумарокова был не ахти какой разборчивый, особенно когда писал он, охваченный порывом вдохновения. Огромные кляксы, похожие на пуговицы мундира, чернильные брызги и невообразимые помарки обильно уснащали рукопись. Однако Александр Онисимович не жалел ни времени, ни трудов и успешно разбирал витиеватую руку Сумарокова.
Однажды в горенку, где Онисимыч корпел над бумагами, вошел Сумароков с женой. Онисимыч положил перед ним только что красиво переписанные им сумароковские стихи.
-- Ну, что я тебе говорил, немочка,-- обратился он к жене и хлопнул по плечу Аблесимова.-- Онисимыч, как всегда, поспел вовремя. Я за ним примечаю: будет и в Онисимыче свой толк! Да как же подле такого витии, как сам Сумароков, не станет стихотворцем и он?! Жаль одного только, что не достал он еще вкуса в водке. А ведь без водки, поди-ка, напиши что получше!