-- А ты, Петрович, видно, достал. Выпил все и об самое донышко стукнулся, и нос оттого у тебя стал красный да толстый. И на ассамблеях мне через то стыдобушка стоять с тобой, не то что танцевать.
-- Ну, будет, немочка. Нос у меня толстый от родителей, а не от водочки. Не за тем я пришел к крестнику, чтобы лаяться с тобой. Доставай-ка, брат любезный, свои вирши и чти. Вот и женушка послушает. Она у меня большая искусница толк в нашем ремесле разбирать.
Порозовевший от застенчивости Аблесимов начал было отнекиваться, но Сумароков и слушать не хотел. Александр Онисимович и вправду пописывал. Сумароков, оказывается, это заметил, только виду не подавал. Делать нечего; волнуясь и запинаясь, прочел юноша элегию об измене любимой -- "Сокрылися мои дражайшие утехи" и сатиру "Подьячий здесь закрыт". Сумарокову стихи понравились, должно быть, потому, что явно походили на его сочинения, он их напечатал в своем журнале "Трудолюбивая пчела". Но только вышел журнал, как лейб-кампанская канцелярия двинулась с победоносным маршем в Пруссию. С нею ушел и Онисимыч.
Вот обо всем этом и вспоминали встретившиеся накануне маскарада Аблесимов и Сумароков. Сержант-копиист очень сожалел, что потерял в праздничной толпе своего покровителя. Он не успел его расспросить о многом. Военная жизнь, походы оторвали его от литературных интересов. А узнать новое о литературе он стремился жадно -- и от кого же, как не от Сумарокова, всегда кипевшего в котле литературных страстей? На другой день Аблесимов узнал, что Сумароков выехал в столицу, а наутро он сам должен был вернуться в полк.
Еще три года тянул он армейскую лямку. В полку прослыл он беспрекословно исполнительным служакой, неподкупно честным, простым и душевным человеком. Может быть, поэтому, выходя в отставку в конце 1766 года, был он выбран от своего полка делегатом в комиссию по составлению так называемого нового Уложения.
В этом Уложении Россия испытывала неотложную необходимость. Колесо государственной машины, неподмазанное и разбитое, еле поворачивалось с превеликим, как тогда говорили, скрыпом. Жизнь в стране текла по Соборному Уложению более чем столетней давности. Десятки и сотни царских указов накопились с тех времен -- чиновники сами не могли в них разобраться. Канцелярии обросли паутиной обманов, взяток и волокиты. Девятилетиями лежали неразобранные дела, ходатаи разорялись, умирали, а дело не двигалось. Доходило до смешного: вновь назначенные сенатом воеводы не знали, как ехать в указанный им на воеводство город, и никто, в том числе и сенаторы, не могли сказать, где он находится. Не было даже сведений о числе городов в стране.
Александр Онисимович был счастлив, что ему выпала доля в какой-то степени создавать государственный закон. Скромный, безвестный человек, приехал он в Москву и был допущен в Грановитую палату Кремля, где начались заседания по выработке Уложения.
Свернутой трубочкой держал свой наказ и Аблесимов. Много труда он положил, чтобы его сочинить. К счастью, воинский начальник был у него теперь человек гуманный, и они вместе от имени избирателей-гвардейцев составляли проект о послаблении тяжкой солдатской службы.
Крестьян, как сословие "подлое", до выборов не допустили, не имели они и своих представителей. Это с горечью заметил Аблесимов. Но еще тяжелей ему было видеть враждебное отношение депутатов-дворян к проекту козловского депутата -- ограничить права помещиков на крестьян. Поданный же Аблесимовым проект вовсе не зачитывался и не обсуждался: он как в воду канул. Разочарованный, слышал он длиннейшие чтения "Наказа", написанного Екатериной. Правда, веяло от него свободолюбивым духом французского философа Монтескье, с которым царица переписывалась, как и с Вольтером, Дидро и Руссо. Но что толку было от этого "Наказа", если он выражал лишь туманные идеалы и не касался никаких преобразований внутри России. Как и ожидал Александр Онисимович, заседания комиссии вскоре сошли на нет, благо предлог появился: война с Турцией, отъезд многих депутатов в армию.
Комиссия все же просуществовала и в следующем, 1768 году. Деньги и харч, хотя и скудные, выдавались. Но Аблесимова, привыкшего к труду, тяготило безделье Потому он был необычайно обрадован, когда узнал о переезде в Москву Сумарокова. Дела для него у Александра Петровича найдутся.