Сумароков переменился. Снятие с должности директора Российского театра заметно расстроило его и посбавило спесь. Он обрюзг и постарел. Но по временам тускнеющий взор его оживлялся: он остался таким же любителем крепкого словца. Сказывалась желчь много пережившего человека и истинно житейская мудрость. Троекратно расцеловавшись с Онисимычем, он оживленно заговорил:
-- Ну, что я тебе говорил, крестник, тогда на машкераде "Торжество Минервы"? Помнишь? Ведь ровно через четыре месяца Фелица наша начертала указ. Я помню его назубок, ибо тогда вращался в правительственных сферах. Под барабан читали его на площадях:
"Желание и воля наша есть, чтобы все и каждый из наших верноподданных единственно прилежали своей должности, удаляясь от всех предерзостных и непристойных разглашений... Мы поступим уже по всей строгости законов, и неминуемо преступники почувствуют всю тяжесть нашего гнева".
Ты знаешь, кто попался под этот указ? Федор Хитрово, что разглашал марьяжную тайну царицы и ее прелестника Гришки Орлова, а сильно подпив, проболтался даже о том, что Гришка добивается руки царицы... Ну, что ты уже не смеешься и не пялишь с радостью во все стороны буркала? Постой, постой, да ты, брат, никак и поседел?
Мутными своими глазами Сумароков разглядел и чуть выступившую седину на висках двадцатисемилетнего Аблесимова, и его невеселость. Многое открылось Онисимычу за десять лет. Раскусил и он лицемерие царствующей Минервы.
Опять поступил он к Сумарокову перебелять его неразборчивые бумаги. Была у него и своя тайная цель. Если раньше смотрел Аблесимов на собственные стихи как на развлечения, безделки и сознательно подражал Сумарокову, то теперь отношение к своему сочинительству стало у него иное. Не удалось содействовать появлению на свет благородного государственного закона -- надо было бороться с пороками другим путем.
Он выбрал самый едкий вид поэзии -- басни, или, как их тогда называли, сказки.
Сюжеты повсюду находились в изобилии. По-прежнему главным злом оставалось свирепое крепостничество, плутовство судейских крючков, казнокрадство чиновников. Менялось лицо городов и богатых усадеб. Рядом с ветхими крышами теремков возносились великолепные фронтоны зданий с колоннами. Залы расписывались кистью знаменитых художников, а в усадьбах по-прежнему засекали до смерти крепостных.
Екатерина во всем мирволила дворянам, а разбой и распущенность тех перешли всякие пределы. Порка крестьян, их разорение и голодная смерть стали явлением заурядным. Златой, вернее, серебряный телец, рубль с изображением Екатерины, победно блистал над Россией фальшивой улыбкой Фелицы -- так называл Екатерину восходящий месяц поэзии Державин. За деньги покупались и продавались места на государственной службе, неправедные судейские решения, честь женщины, все. Чтобы добыть деньги любым путем, многие малоимущие люди пускались на авантюры. В городах процветали игорные дома, мошенничество. Теперь Аблесимов вспоминал коронационный маскарад с горькой усмешкой. Сумароков оказался прав! Маски пооблиняли быстро, а из-под них проглянула неприкрашенная жизнь, отвратительная крепостная действительность. Онисимыч хорошо знал ее, и у него чесались руки: написать бы сатиры!
Но писать надо не так, как профессор элоквенции Василий Кириллович Тредиаковский. Его витиеватый слог перегружен церковно-славянской речью и неимоверно тяжел. Михаил Матвеевич Херасков тоже этим грешит. Торжественно и звучно писал Михайло Васильевич Ломоносов, но о материях высоких: ведь он ученый! Писать хочется просто, но выпукло, чтобы каждый грамотный простолюдин понял и запомнил.