— Вот он, каков этот гусь! Хорош, хорош, нечего оказать! Ты бы еще без порток ко мне явился!
Макар так и обомлел и даже ахнул от неожиданности и ужаса: второпях он забыл снять с мотоцикла свой парус и ввалился к командарму в одной распахнутой шинелишке, из-под которой виднелась голая грудь. Бедняга растерялся и покраснел до слез: вот так осрамился! Вот так образцовый красноармеец!
Стоявшие вокруг стола рассмеялись. Но командарм, видя смущение Следопыта, ободряюще хлопнул его по спине и, взяв за шиворот, подтащил к своему стулу. Затем он сел, поставив мальчика между колен, положил ему руки на плечи и долгим, пристальным взором заглянул в глаза. От этого обращения, оттого, что руки командарма были сильны и тверды, но лежали на плечах Макара как-то удивительно мягко и тепло, — Следопыт сразу повеселел. Он вскинул на командарма свои черные глаза и так же пристально и смело взглянул на него.
— Хват! — коротко бросил командарм и опять сверкнул белыми, большими как у лошади, зубами. — Вижу, Мартын не врал. Люблю.
Присутствовавшие многозначительно переглянулись и, посмеиваясь, опять уставились на Макара. Командарм продолжал:
— Ранен в ногу? Сядь. Зря не трудись… А вы, товарищи, оставьте-ка нас на минутку вдвоем. Потом позову.
Он усадил Следопыта на стул, стоявший напротив него, дождался, пока все не вышли из комнаты, и потом, по-прежнему, не сводя внимательного взгляда с лица мальчика, сказал ему:
— Так-то брат-дружище, давно хотелось мне увидать тебя. Но у меня первое правило: никаких протекций. Хотел служить — служи, покажи себя. Потому-то до этих пор мы с тобой и не познакомились. Зато из тебя теперь вышел настоящий вояка. А убили бы, что за беда? Правда?
— Правда, — твердо ответил Макар, блеснув глазами.
— То-то. Службой твоей мы довольны. А ты доволен?