— Да неужто ты не видал сноповязалки? — спросил он. — Это немец-колонист рожь косит. Видишь, машина все сама делает: и жнет, и снопы вяжет.
Мальчики подошли ближе и, дивясь, глядели на невиданную машину. Макар вспомнил, как жали хлеб мужики у них в деревне: кто косой машет с утра до поздней ночи, кто с серпом гнется до земли, бабы бегают с ворохами ржи в руках, вяжут ее в снопы соломенными жгутами. Жара, пыль, спину ломит, руки болят, глаза от натуги на лоб лезут, — вспомнить, и то жалко мужиков становится!
А тут — просто не верится: один-одинешенек парень со всем делом управляется, катается на машине да посвистывает. Как пила, грызет хлеба под корень зубчатая коса, каждую минуту падает наземь сноп. Вот благодать!
— Эх, — сказал Макар, почесав с досадой в затылке, — такую бы машину нашим мужикам, — сразу бы они разжирели.
Михайло засмеялся.
— Верно, брат! Да ты не тужи, скоро и у нас эти диковины заведутся. За это ведь и война у нас идет, — чтобы не одним только богачам жить по-человечески. Скоро у каждого мужика и сеялка, и сноповязалка, и паровая молотилка будет… Ну, едем дальше, а то к вечеру не поспеем в Милорадовку.
Ребята уселись в телегу. Макар развалился на соломе и невольно начал мечтать о том, как будет хорошо, когда все мужики станут богатыми и заведут себе такие машины. Он и не заметил, как задремал, и, когда проснулся, солнце уже клонилось к закату. Егор тоже мирно всхрапывал, лежа рядом на соломе. Лошади мерно стукали копытами, и под их перебой Михаил затянул заунывную песню.
В Милорадовку приехали уже вечером, и Михайло подкатил прямо к кормче. Навстречу им вышел старый еврей в длинном лапсердаке.
— Здравствуй, Герш! — сказал Михайло. — Привез тебе постояльцев: эти ребята у тебя переночуют, ты с них ничего не бери: они едут по нашему делу.
— Ага! — ответил Герш. — Понимаю! Как же можно брать со своих!