Бальзаминов. Мне, маменька, все богатые невесты красавицами кажутся; я уж тут лица никак не разберу.
Бальзаминова. Что же ты мне не расскажешь, как у вас дело-то было?
Бальзаминов. До того ли мне, маменька, помилуйте! Вот Красавина придет, расскажет. ( Задумывается.) У меня теперь в голове, маменька, лошади, экипажи, а главное — одежда чтобы к лицу.
Бальзаминова. Брось, Миша, брось, не думай! Право, я боюсь, что ты с ума сойдешь. Да что же это мы в потемках-то сидим! Ишь как смерклось. Пойду велю огня зажечь.
Бальзаминов. Погодите, маменька! Не нужно огня, в потемках лучше.
Бальзаминова. Ну что хорошего впотьмах сидеть?
Бальзаминов. Впотьмах, маменька, мечтать лучше. Оно можно и при огне, только надобно зажмуриться, а в потемках можно и так, с открытыми глазами. Я теперь могу себя представить как угодно. И в зале могу себя представить в отличной, и в карете, и в саду; а принесите вы свечку, я сейчас увижу, что я в самой бедной комнате, мебель скверная, ну и все пропало. Да и на себя-то взгляну — совсем не тот, какой я в мечтах-то.
Бальзаминова. Какой же ты?
Бальзаминов. В мечтах я себя представляю, маменька, что я высокого роста, полный и брюнет.
Бальзаминова. Разумеется, лучше.