Огудалова. Не знаю, Мокий Парменыч. Я тут ни при чем, ее воля была.
Кнуров. Ну, а этот молодой человек, как, по-вашему: хорошо поступает?
Огудалова. Что ж, я нахожу, что это похвально с его стороны.
Кнуров. Ничего тут нет похвального, напротив, это непохвально. Пожалуй, с своей точки зрения, он не глуп. Что он такое, кто его знал, кто на него обращал внимание! А теперь весь город заговорит про него, он влезает в лучшее общество, он позволяет себе приглашать меня на обед, например… Но вот что глупо: он не подумал или не захотел подумать, как и чем ему жить с такой женой. Вот об чем поговорить нам с вами следует.
Огудалова. Сделайте одолжение, Мокий Парменыч!
Кнуров. Как вы думаете о вашей дочери, что она такое?
Огудалова. Да уж я не знаю, что и говорить; мне одно осталось: слушать вас.
Кнуров. Ведь в Ларисе Дмитриевне земного, этого житейского, нет. Ну, понимаете, тривиального, что нужно для бедной семейной жизни.
Огудалова. Ничего нет, ничего.
Кнуров. Ведь это эфир.