Сандырева. Вы много занимаетесь; я слышала, вы пишете диссертацию.
Нивин. Хм… Через какое это агентство вы такие сведения получаете?
Сандырева. Слышали, Василий Сергеевич, слухом земля полнится; мы от души порадовались.
Нивин. Да-с, пишу, да и казнюсь. Я люблю медицину, верю в великую будущность этой науки; но, вместе с тем, сознаю, что я-то — уже отставной, мертвый ее член! Не мне, уездному врачу, двигать науку; мне остается неуклонно посещать по утрам купчиху Соловую по случаю ее «вдаров в голову и рези во чреве», а по вечерам — постоянно одержимого белой горячкой ротмистра Кадыкова. (Встает.) Я из числа тех людей, которые, после более или менее продолжительной борьбы, отдаются течению, и в эту минуту я, вместе со всеми обывателями, плыву туда, куда влечет нас наш жалкий жребий.
Сандырева. Как вы критикуете нашу провинцию!
Нивин. Помилуйте, я себя не отделяю от провинции; я сам — провинция!.. Чем же больна ваша дочь?
Сандырева (Липочке). Липочка, говори!
Липочка. Я не знаю, мама.
Сандырева (вспыхнув). Ах, мой друг! Целую ночь не спала, Василий Сергеевич, головная боль и под ложечкой…
Нивин. Может быть, дурно пищеварение? Это пройдет.