Гурьевна. Что это как он глаза-то выпучил на меня?
Сарытова. Значит, ты стоишь! Давно ли ты в почтальоны-то записалась?
Гурьевна. В почтальоны? Нет, матушка, Серафима Давыдовна, я на это не согласна.
Сарытова. А Настино письмо?
Гурьевна. Так неужели б я не сумела отправить его, если б захотела? Не несла б я его, как нищий суму, чтоб все видели. Отказаться-то было неловко, а попалась я, так что ж делать, мол, грех попутал.
Сарытова. Плут ты, Гурьевна!
Гурьевна. Ах, матушка, наша должность такая. А письма переносить от барышень я не согласна, за это затылком ответишь. Вышла замуж, чепец надела, ну, тогда пиши к кому хочешь; а покуда ты девица, так сиди да облизывайся…
Сарытова (хохочет). Ха, ха, ха! Ведь и ты девица, значит и ты облизываешься?
Гурьевна. А то как бы вы думали! Нет, матушка, это теперь свободно стало, а прежде куда как строго было: чуть что заметят, сейчас ножницами косу бжик — вот и кулафюра испорчена, и ходи стриженой. Да и закрыть нечем было, хвостов-то на голову не наматывали!
Сарытова. А воспитанник твой откуда взялся?