– Стой, товарищи! Свои!
Полсотни конных в буденовках с алыми звездами подъезжали по дороге.
Оказалось, что стройку пришел проведать взвод полка Пузыревского. Павел обратил внимание на обрубленное ухо лошади командира. Красивая серая кобыла с белой лысиной на лбу не стояла на месте, «играла» под всадником. Она испуганно пятилась назад, когда Павел, бросившись к ней, схватил ее под уздцы.
– Лыска, баловница, вот где мы с тобой встретились! Уцелела от пули, красавица моя одноухая.
Он нежно обхватил тонкую шею лошади и гладил рукой ее вздрагивающие ноздри. Командир пристально всматривался в Павла и, узнав, удивленно ахнул:
– Да это же Корчагин!.. Коня узнал, а Середу недосмотрел. Здравствуй, братенек!
В городе «нажали на все рычаги». Это сразу сказалось на стройке. Жаркий опустошил райком, выслав остатки организации в Боярку. На Соломенке остались одни дивчата. В путейском техникуме Жаркий же добился посылки на стройку новой группы студентов.
Сообщая обо всем этом Акиму, он полушутя сказал:
– Остался я с одним женским пролетариатом. Посажу Лагутину вместо себя. На дверях напишем: «Женотдел», и покачу-ка я на Боярку. Неудобно мне, знаешь, одному мужику среди женщин крутиться. Поглядывают на меня девочки подозрительно. Наверно, меж собой говорят, сороки: «Всех разослал, а сам остался, гусь лапчатый», или еще пообиднее что-нибудь. Прошу тебя разрешить мне выехать.
Аким, смеясь, отказал.