Она поспешно принесла оставленный Метельским пакет и, болезненно морщась от сострадания, стала осторожно перевязывать обваренные пальцы Андрия, с которых лоскутами свисала кожа.
Василек клевал носом.
– Иди на кухню, ложись спать на топчане, – сказал Андрий ласково.
Василек встрепенулся.
– А может, я до дому пойду? Мамка будет лупцевать. Где ты, скажет, шлялся целый день? – невесело ответил мальчик.
– Ничего не будет. Ложись спать, а завтра вместе пойдем. Сказал, пальцем никто не тронет! Тебя послушаешь, так мать у нас только и делает, что дерется.
– Тебе ничего, а мне кажинный раз попадает…
– А ты что, хочешь, чтобы тебя за твои фортеля по головке гладили?
Василек обиженно вытер нос рукавом и молча пошел в кухню. Он заснул, едва добравшись до топчана.
Андрий, закусив губу, смотрел, как ловкие пальчики Олеси, нежно прикасаясь к его руке, отделяли безжизненные клочья кожи и укутывали пальцы белоснежной повязкой. Чтобы было удобнее, она села на пол. Андрий смотрел на нее сверху вниз и видел, как всякий его жест боли вызывал ответное вздрагивание чудесных ресниц девушки и нежных губ, прекрасных девичьих губ, свежих и влекущих своей недоступностью. Андрий никогда их не целовал. Он не решался на это, зная, что она не простит ни малейшей вольности. И он ждал, борясь со своими порывами, оберегая ее дружбу.