— Я хорошо и близко познакомилась с ней, дядя.
— Подожди. А труд? Знаешь ли, какой труд ожидает тебя там?
Но Юстина и слушать не хотела.
— Дядя! Да ведь отсутствие труда и отравляло всю мою жизнь! О, как я благодарна тому, кто, вводя меня в свой бедный дом, даст работу моим рукам и голове, даст возможность помогать кому-нибудь, трудиться и для себя и для других!
Глаза Бенедикта смягчались под влиянием какого-то теплого, согревающего чувства.
— Ну, а умственная разница? С нею как быть? — спросил он нерешительным голосом.
— Этой разницы нет, дядя; она только кажущаяся. Я не ученая, не артистка, никаких выдающихся талантов у меня нет, но ума достаточно, чтобы знать и понимать это. Из того, что я знаю, я без колебания и жалости отброшу все мелочи, все то, что ни мне, да, надеюсь, и никому не принесло бы никакой пользы. А если окажется, что света, знания, которым я обязана вам, у меня больше… больше, чем у него…
Волнение прервало речь Юстины, но она тотчас же оправилась и с горящим лицом продолжала:
— С каким счастьем я внесу его к ним!.. О, с какой гордостью я внесу к ним немного света, чтоб им было виднее, яснее, веселее!..
Бенедикт встал и закрутил усы кверху.