— О боже!
Миколай молча сидел у окна, и только тонкие губы его несколько приоткрылись и сильнее покраснел кончик длинного носа. Стоявшая около печки Ульянка стала всхлипывать, сама не зная почему. Антось неподвижно стоял над распростертой на полу матерью и монотонно, чуть не плача, повторял:
— Годзи, мама, годзи, годзи!
Слезы набегали ему на глаза. Он, видимо, жалел брата, но еще больше жалел мать и утешал ее, как умел.
— Годзи, маменька, годзи, годзи!
Но Кристина еще громче прежнего, еще страшней, еще протяжней закричала:
— Боже!
Поднявшись с пола и встав на колени, она вскинула руки кверху и, всплеснув ладонями так, что звук этот прозвенел по хате, заломила руки. Ей вспомнилось теперь самое страшное.
— А я уже все, все гроши им отдала… Что ж я ему теперь пошлю, чтобы ему было чем свои силы подкрепить? Откуда я возьму эти пять рублей… У меня уже ни единого грошика не осталось… О боже мой! Что ж я наделала! Лучше было мне прежде в землю лечь… лучше бы ноги у меня отнялись, раньше чем я им эти гроши отдала… Ой! Пилипчик мой, цветочек ты мой, солнышко ты мое бледненькое, нет уже у меня ничего, чтоб послать тебе…
Глядя на рыдающую мать, расплакался и Антось. Склонившись к ней, он взял ее за руки.