— Годзи, мама, — шептал он, — годзи! Не отчаивайтесь так! Возьмите из моих денег эти пять рублей и пошлите Пилипчику! Что делать! Уж я не пожалею ему пяти рублей. Слышите, мама, что я говорю? Слышите?.
Она слышала и понимала, что теперь пришло к ней самое страшное. Она подняла на сына залитые слезами глаза, лицо ее исказилось судорогой боли и страха. Снова заломив над головой сплетенные руки, она сдавленным голосом зашептала:
— Сынок! Ой, сынок! Не гневайся, я и те гроши… те, что для тебя были отложены… отдала!
Парень выпрямился, глаза его мгновенно высохли, лицо зарделось огненным румянцем.
— Когда? — крикнул он.
— Сегодня, как раз сегодня, отдала в городе гадзокату…
Наступила минута мертвого молчания. Лицо парня запылало от гнева, глаза загорелись. Сжав кулаки, он отступил от коленопреклоненной матери и грубо, как никогда прежде, закричал:
— Ну, если так, то ты сука, а не мать!.. Я тебе этого никогда не прощу!
Он сел на скамью и, закрыв лицо руками, громко заплакал и запричитал. В этих причитаниях вылились зависть и злость Антоська. Рыдая, он приговаривал:
— Ему все, а мне ничего… будто я не сын. Чем он лучше меня, чтоб ему отдать все, а мне ничего?.. Разве я обидел тебя чем-нибудь? Так же слушался, почитал тебя, как и он… Если б я знал, что господь бог покарает меня такой подлой матерью, я бы ругался и бил тебя, как другие парни. Ругать да бить тебя надо, а не слушаться. Раз ты такая дура, совсем без разума, такая сука, которая одного своего щенка лижет, а другого кусает…