Зима настала ранняя и суровая. Уже в последние дни ноября мороз сковал землю, а снег присыпал затвердевшие борозды белой пылью. Вечернее небо было усеяно множеством звезд, когда на дороге, ведущей из ближнего местечка в Сухую Долину, показались два мужика. Оба они были невысокого роста, особенно один, совсем низенький; в овчинных тулупах, шапках и скрипевших сапогах они то еле плелись, пошатываясь из стороны в сторону, то шли быстрым, размашистым шагом, громко переговариваясь и яростно размахивая руками. Были они оба не совсем трезвы. Грубые голоса их далеко разносились, и им вторил такой же громкий и неровный топот шагов. Из слов, отчетливо и гулко звучавших в тихом морозном воздухе, можно было понять, что они возвращались из местечка, где оба являлись к мировому судье.
— Мировой и говорит: «Штраф будешь платить за это дерево», — жаловался один, а другой, не слушая его, одновременно рассказывал:
— «Долг, говорит, святое дело, нужно платить…»
— «Ты, говорит, в господском лесу деревья рубил, шесть штук срубил, так по рублю, говорит, заплатишь штраф за каждое дерево…»
— «А ежели, говорит, не заплатишь, опишут землю и продадут…» — «Не продадут, говорю, она еще и не выкуплена, — стало быть, у казны не выкуплена…»
Опять перебил другой:
— А я в мировой съезд… Пошел я к Хацкелю и велел ему написать прошение в мировой съезд… «Пиши, говорю, апелляцию, чтоб мне этот штраф не платить…»
Первый продолжал свое:
— Я к старшине! А что толку? Еврею задолжал и другим задолжал, а теперь они подают на меня в суд, а суд велит платить, а земля-то не выкуплена, стало быть, у казны не выкуплена, и продать ее нельзя… Еврей-то, нехристь, подлая его душа, сейчас и спрашивает: «А сколько ты мне дашь за то, что я напишу?» — «Пятиалтынный дам, говорю, пиши!» А он смотрит мне в глаза и смеется… «Рубль дашь!» говорит. «Не дам, говорю, ей-богу, не дам… тридцать копеек дам…» А он: «Рубль дашь»… Ну, я и посулил, ей-богу, посулил ему рубль… Чтоб его черти…
Тот, которого заботили долги, слегка пошатываясь, рассказывал: