— Как бог свят, видал…
Он ударил себя кулаком в грудь и снова пристал к ней:
— Одолжи, Петруш, смилуйся, одолжи… Я и на бесовские деньги соглашусь, только бы мне вылезти из горькой моей нужды… дай хоть бесовских…
Он наступал на нее, подталкивал к стене, придвигая к самому ее лицу свое лицо, от которого разило водкой.
— Я к тебе, как к родной матери… Ты хоть и ведьма, а я к тебе, как к матери… Спаси… Пусть уж и на меня падет этот грех… Поделим с тобой и деньги и грех… Я к тебе, как к матери, к заступнице… Ты хоть и ведьма, а я к тебе все равно, как к заступнице…
Гнев, ужас, отвращение охватили Петрусю, прежде всего отвращение к этому пьянице, который своим пороком поверг в нищету жену и детей, а над ее крышей увидел летящего черта; в ней проснулась вся ее недюжинная сила. Глаза ее засверкали, она топнула ногой и крикнула:
— Вон! — затем схватила мужика за шиворот и, отворив дверь, вытолкнула его в темные сени. Впрочем, это было не трудно: Шимон едва держался на ногах. В сенях он покачнулся, вылетел во двор и оттуда снова закричал:
— Не дашь? Так и не дашь денег?
Но кузнечиха уже задвинула дверь железным засовом. Мужик обошел хату и, стоя под заиндевевшим окном, то выкрикивал, то бормотал:
— Я к тебе… ах ты, ведьма… как к матери… дай денег… смилуйся… ну, хоть бесовских дай… не дашь? Так и не дашь? Петруся! Слышишь? Мировой говорит: «Долги надо платить…» Я к старшине… Старшина говорит: «Землю не продам, а хозяйство продам… в одной рубахе останешься…» Ой, горькая доля моя и деток моих. Петруся, слышишь? Дай денег… Что тебе стоит? Дружок твой принесет тебе еще, сколько захочешь… Не дашь? Так и не дашь? Ну, так погоди же, я тебе задам, пропащая твоя душа… вероотступница… черту продалась… попомнишь ты меня.