Старуха приказывала так, как будто внучка ее еще была маленькой девочкой, да и Петруся слушалась, как ребенок. Она тотчас опустилась на колени.
— Не так, — проговорила бабка, — не так. Сними с печки Еленку, возьми на руки Адамека и подзови к себе старших… Обойми детей руками и покажи их всевышнему… Читай молитву и показывай детей богу… Ты мать… так и проси всевышнего смилостивиться над детьми…
Держа спящего младенца на одной руке, а другой обняв старшего мальчика и обеих девочек, молодая женщина стояла посреди горницы на коленях, но слова молитвы ускользали из ее расстроенной памяти и не повиновались дрожащие губы. Слепая бабка начала хриплым, срывающимся голосом:
— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидет царствие твое, и да будет воля твоя…
Ей вторил — вначале вяло, потом все горячей — голос молодой женщины. С жаром они одновременно вымолвили — «Аминь», после чего бабка сказала:
— Ну, встань! Может, господь всемогущий услышал…
И прибавила тише:
— И увидел детей…
На минуту в хате наступила тишина. Петруся укладывала в зыбку маленького, остальные дети забились в угол и тесно прижались друг к другу, как испуганные овечки.
— Где Михал? — спросила Аксена.