Клеменс сплюнул.
— Чтоб ей света божьего не видеть, моей лиходейке! Едем домой, тятя!
И, уцепившись за рукав тулупа, он потащил отца к дверям, а тот, позволяя себя увести, все оглядывался на Максима и кричал:
— Помни, Максим! У тебя дочь, у меня сын… И да сгинет перед царствием небесным бесовское царство…
У самого порога отец и сын наткнулись на Шимона.
— А ты чего тут еще безобразничаешь? — прикрикнул на него Петр. — Домой пора, а то последнюю копейку пропьешь…
— Уже пропил… — с готовностью начал рассказывать Шимон, — уже и то, что выручил за горох и рожь, до последней копейки пропил… Теперь шабаш мне и деткам моим…
Выходя, Петр и Клеменс вытолкнули Шимона сначала в сени, а потом и на площадь, еще запруженную крестьянскими санями, хотя многие из пировавших в корчме уже разъехались. Тут они увидели Степана; он снимал торбу с морды своей лошади, собираясь в путь.
— Эй, дядька, — позвал его Клеменс, — погоди, вместе поедем…
Степан во хмелю был мрачен и зол; в ответ он только ругнулся сквозь зубы, потом крикнул Петру: