Поискав в своих бумагах, Александр Сергеевич вынес какую-то записку и, выводя меня в прихожую, сказал:

— Отнеси эту записку к Коцебу, она ему нужна; но под этим предлогом постарайся разговориться и узнать, в каком он настроении?

Квартира Павла Евстафиевича Коцебу находилась на другом конце Алешек; я застал его в занятиях с начальником артиллерии Сержпутовским. Приняв меня, Коцебу просил обождать, пока он кончит объяснение с генералом. Потом, пробежав записку, которую я принес, поручил благодарить его светлость испросил, что я делаю при князе? Когда же узнал, что я всё время находился при нём безотлучно и что передвижения и хозяйственные распоряжения по главной квартире были в моем ведении, то предложил мне сесть и рассказать обо всём том, что могло быть полезно для его соображений, предупредив меня, что они, из Кишинева, тронулись большим штабом, какого у князя Меншикова не было и что теперь он озабочен вопросом о размещении и содержании этого штаба. Расспрашивая меня о всех подробностях и узнав о затруднениях, которые я встречал, Коцебу выразил беспокойство и удивление тому, что им, в Кишиневе, не было известно сообщенного мною.

Обстоятельные расспросы и внимание, с которым начальник штаба южной армии выслушивал мои ответы, расположили меня к откровенности. Время пролетело незаметно, так что я около двух часов пользовался почтенной беседою с генералом Коцебу и заинтересованным Сержпутовским, который, не торопясь уходом, предлагал мне со своей стороны многие вопросы.

Доклад мой о благоприятном результате данного мне поручения видимо успокоил князя, и главнокомандующие разошлись почивать.

В этот день князь Александр Сергеевич удостоился получить собственноручный рескрипт Государя Императора, от 25-го февраля, следующего содержания:

«Из донесения вашего, от 17-го февраля, полученного вчера вечером с флигель-адъютантом Левашевым, усмотрел Я, любезный князь, что усилившиеся ваши недуги принудили вас сдать командование над Крымскою армиею генерал-адъютанту Сакену. Сожалея искренно о причине, не могу однако не одобрить вашу решимость, предугадавшую как бы волю незабвенного нашего благодетеля. Еще раз благодарю вас его именем за всю вашу долговременную и полезную службу. Надеюсь, что совершенное спокойствие и душевное, и физическое укрепит снова службою расстроенное ваше здоровье. Обнимаю вас от души, вас искренно любящий Александр. Насчет места вашего пребывания, предоставляю совершенно на вашу волю».

Кончилась тяжкая роль князя Александра Сергеевича Меншикова: он сошел со сцены кровавого театра войны; военное поприще закрылось для него и князь, чувствуя, что сделал всё от него зависевшее, был спокоен совестью.

Надобно полагать, что отбытие князя Меншикова ободрило союзников: они боялись и ценили его дороже, нежели мы. «Нигде нет пророку меньше чести, как в отечестве своем и в доме своем» (Матфея, гл. XIII), сказал Спаситель и в этих словах истина непреложная. Союзники отзывались о главнокомандующем, что для них самая опасная голова в России — голова князя Меншикова: они страшились его способностей; не смотрели на мундир, им носимый, но дорожили даже и пуговицей с этого мундира[26]! А у нас армия не могла простить князю его флотского мундира, а флот косился на его сухопутный мундир. В таком положении, да еще до назначения своего главнокомандующим по армии и по флоту, нелегко было князю идти навстречу громадной союзной армии, противопоставляя ей обрывки войск; нелегко было предоставить и Севастополь защите моряков, не расположенных к главному военачальнику. Ожидать назначения, повелений, приказаний князь, по совести, не мог, и, не страшась нареканий, принял на себя всю тяжесть ответственности. Он вымаливал себе войск отовсюду; разыскивал, откуда бы добыть пороху, снарядов, продовольствия; боролся с интригами до последней степени. Оставил Севастополь, но неприятелю его не отдал. Еще ли не наступило время выставить этого деятеля в истинном свете, хотя бы во избежание упреков нам, его современникам, от наших правнуков.

Опустели Алешки: ранним утром 6-го марта, главнокомандующие распростились: один, новый, по грязной, едва проезжаемой дороге, выехал из ворот налево; другой — бывший, спустился на чистые воды Днепра и, переправясь чрез реку, вышел на берег, как из купели, в которой омылся от тяготевшего на нём бремени забот, тревог и попечений!