Ольга Михайловна была отчасти рада внезапной перемене в обращении с нею, потому что она не могла отвечать на беспрестанную ласку - ласкою, на беспрестанную любезность - любезностью. Она большую часть дня проводила одна - или в саду с книгою, или в своей комнате за роялем, или у кровати своего малютки, вместе с старухою нянею, которая почти не выходила из детской. Ильинишна вязала чулок, посматривая в очки на столичную нянюшку, качала головой и ворчала:
- Ох-ох-ох! то-то вы, модницы, и за ребенком хорошенько присмотреть не умеете…
За вами надо глаза да и глаза… Оту грех, вот и петлю спустила!
- Позвольте, я подниму, Настасья Ильинишна, - восклицала столичная нянюшка.
- Подними, подними, родная; у тебя глаза-то молодые… Ольга Михайловна всегда с особенным удовольствием смотрела на старуху няню, когда она ласкала ее сына.
- Ты его очень любишь? - однажды спросила у нее Ольга Михайловна.
- Ах ты, проказница-барыня! - отвечала, смеясь, Ильинишна, - да как же мне не любить его, моего крошечку? Разве он мне чужой?..
При этом ответе Ольга Михайловна вздрогнула. Она ухаживала за своим дитятею со всею заботливостью матери; по целым часам проводила у его кровати: но и здесь не оставляло ее то грустное чувство, которое выражалось в каждом ее движении… Она иногда взглядывала на спящего малютку и вдруг, как будто пораженная какою-то мыслию, вся изменялась в лице.
Петр Александрыч виделся с женою только во время завтрака, обеда, чаю и ужина… Остальное время он стрелял на гумне воробьев вместе с Семенем Никифорычем, ездил верхом по окрестностям, от нечего делать расхаживал на псовом дворе, изредка появлялся в прачечной и непременно раза три в день посещал конюшню.
- Красавец-то наш во все сам вникать изволит, - говорила няня. - Ну, барское ли это дело? Слава богу, кажется, есть кому служить… Да и то сказать (няня вздыхала), нынче дворня-то, без старого барина, уж совсем перебаловалась…