— Г. Горинъ, — проговорила она довольно твердымъ голосомъ, — я никогда не перестану упрекать себя за опрометчивость: я поступила очень безразсудно, ища вашей дружбы. Я, можетъ быть, подала вамъ поводъ думать, что не считаю ни во что свои обязанности. И вотъ почему вы считаете себя въ правѣ говорить мнѣ то, чего я не должна была слушать… Г. Горинъ, я имѣю мужа и могу быть матерью сомейства.
Молодой человѣкъ, окаменѣлый, стоялъ середи комнаты. Видно было, что онъ вовсе не ждалъ такой развязки.
Потомъ онъ обернулся вокругъ себя: въ комнатѣ уже никого не было…
IV
Не можешь ли язвить ты такъ издалека, Какъ злой языкъ клеветника, Отъ коего нельзя спастись ни за горами, Ни за морями? И. А. Крыловъ.
Мелкій, осенній дождь разстилался густымъ туманомъ.
Фонари едва виднѣлись въ опустѣлыхъ улицахъ Петербурга.
Въ одной изъ улицъ, обитатели которой вѣрно наслаждались уже полнымъ спокойствіемъ сна, среди темныхъ оконъ тускло свѣтился огонекъ въ одномъ только окнѣ. То былъ огонекъ блѣдный, слабый, мерцающій; огонекъ, наводящій грусть, а не бросающійея въ глаза вдругъ, весело, когда вы окружены удушливой тьмой.
У кого и зачѣмъ мерцалъ этогъ огонекъ?
Не была ли то лампада, затепленная усердіемъ передъ огромнымъ образомъ простодушнаго, бородатаго и богобоязливаго купца?