Глава II, из которой можно вывесть заключение, как важно родиться в счастливую минуту, а равно и то, что благонравие, прилежание и другие похвальные качества никогда не остаются без награды.
Матвей Егорыч был истинно счастлив… Что ни говорите, а в 45 лет чин статского советника, и Владимир на шее, и почетное место с хорошим жалованьем, с квартирой, с освещением и отоплением, - да это блаженство! И ко всему этому сынок Володя - загляденье: такой полненький, такой румяненький, как яблочко, он так мило и звучно кричал, так царапал маменьку и папеньку, хватая их своей ручонкой за лицо… Родители уже видели в нем будущую подпору своей старости, замечали в нем каждый день какие-нибудь необыкновенные способности, всем знакомым своим прокричали про его понятливость и ум, хотя он не умел еще не только ходить, но и ползать. Много значит родиться в счастливую минуту: люди, рождающиеся в такие минуты, от колыбели до гроба обыкновенно катаются, как сыр в масле. Статская советница беспрестанно целовала своего сынка и звала его Вольдемарчиком; статский советник, каждый раз, возвращаясь из присутствия, хлопал его по щеке и говорил самым ласковым голосом: "смотри ты у меня, плут Володька, вот я тебя!" И каждый раз после этого у супруга с супругой происходила небольшая размолвка.
- В вас нет никакой нежности, - говаривала обыкновенно Настасья Львовна Матвею Егорычу, - так не обращаются с деликатным ребенком.
- Да почему же, Настенька? - возражал Матвей Егорыч, - ведь он у нас не хрустальный.
- Почему? почему?.. Ну, что если вы так станете ласкать его при ком-нибудь чужом и называть Володькой, - позвольте спросить, что станут об вас говорить в свете?
- А что же такое станут говорить?..
И правый глаз Матвея Егорыча обыкновенно начинал моргать, и он тотчас принимался ходить по комнате, заложив руки назад.
- Что же могут сказать дурного? Да и разве мне указ, как другие обращаются с детьми?.. Уж мне и сына родного приласкать нельзя, как я хочу? Да что же после этого…
- Полноте, полноте, Матвей Егорыч… Уж и разворчались.
Матвей Егорыч немного поморщивался, но уже ничего не возражал и после нескольких минут молчания обыкновенно обращался к своей супруге с следующим вопросом: