Сплетник смешался несколько.
- Почему же, - отвечал он, - извольте… я… я готов…
- Врешь, братец, не перескажешь, - возразил ему Захар Михайлыч, - уж я вижу по глазам твоим, что не перескажешь. А вот я так тебе скажу в глаза, что если ты ко мне еще когда-нибудь подъедешь с такими балясами, на чей бы счет ни было, то уж тогда прошу извинить, - я, братец, тогда тебя на порог своего дома не пущу.
Человеку такого характера, каков был у Захара Михайлыча, разумеется, особенно не могли нравиться безыменные письма. Прочитав письмо Агафьи Васильевны, очень ловко и скрытно доставленное к нему, он покачал головою, внимательно осмотрел его со всех сторон и положил в свой огромный кожаный бумажник.
- Дорого бы я дал, - сказал он самому себе, потирая руки, - чтобы узнать сочинителя этого письмеца! Надавал бы я ему, голубчику, публично оплеух. Не пиши вперед этаких писем! Не смей марать репутацию честной девушки. Вот тебе, братец, за это… вот тебе!
Однако письмо это навело Захара Михайлыча на мысль, которая без того, конечно, никогда не могла бы прийти ему в голову.
"А что, если Наташа, - подумал он, - точно, любит этого Григория Алексеича? Ведь не мудрено… Он, кажется, малый-то хороший… Что, если я тут подвернулся для того только, чтобы помешать ихнему счастию? Может, он еще прежде меня хотел сделать предложение, да не решался?.. Все это может быть".
Захар Михайлыч свистнул.
- Эй, Прошка!
Прошка вдруг выскочил как будто из-под пола, в серой куртке, с волосами, обстриженными под гребенку, руки по швам.