— Я думала, — продолжала княгиня, — что человѣку, такъ углубленному въ занятія, какъ вы, не достанетъ времени на пустые визиты, выдуманные нами отъ бездѣлья. Я очень хорошо знаю, — замѣтила она съ улыбкою, — какое различіе, какія границы между поэтомъ и свѣтскимъ человѣкомъ.
— Развѣ вы принимасте меня за поэта? — осмѣлился возразить Громскій.
Она взяла со столика, стоявшаго возлѣ нея, какой-то печатный листъ, развернула его и, указывая своимъ пальчикомъ на средину листа…
— Кажется, это ваше имя? — произнесла она.
Этотъ листъ — былъ однимъ изъ послѣднихъ NoNo "Литературной Газеты", которую издавалъ покойный Дельвигъ. Громскій вспыхнулъ огнемъ: на этомъ листкѣ точно было напечатано его имя, въ этомъ листкѣ было точно помѣщено его стихотвореніе.
— Видите ли вы, что я иногда читаю и русскія книги, — молвила она съ той же улыбкой.
– ІІоэзія — мой отдыхъ отъ другихъ занятій, княгиня…
— О, это самый утѣшительный отдыхъ! Самыя отрадныя минуты, — перебила она… — А вы меня познакомите съ вашими сочиненіями, не правда ли; вы будете такъ добры?..
— Я не думаю, чтобы мои легкіе опыты заслуживали ваше вниманіе, княгиня. Вы избалованы гармоніей европейскихъ писателей…
Видно было, что Громскіи оживалъ подъ благотворнымъ ея вниманіемъ, и хотя рѣчь его еще не переставала вытягиваться принужденностью, однако онъ начиналъ говорить не запинаясь, а это было уже довольно на первый разъ!