— Товарищи! — сказал вдруг Афонин. Он косился на часики, выступавшие из-под рукава фланелевки Зайцева. — В кино-то не опоздаем?
— А ты иди один, — злым шепотом сказал Зайцев. — Билеты у тебя, ты иди...
— Все взглянули на Москаленко, как будто не слышавшего их, лежавшего откинув голову, вытянув руки вдоль тела. Какая картина? — каким-то особенным, чужим голосом сказал Москаленко. — Давно я кино не смотрел. Вы, друзья, конечно, идите, не задерживайтесь из-за меня.
— Мы с Зайцевым еще посидим, — решительно сказал Филиппов. — Время есть. И крутят сегодня какую-то американскую дрянь. Была бы наша картина!
Москаленко лежал по-прежнему, но напряженность сошла с его лица.
— Во время тревог здесь плохо, — сказал он. — Кто ходить может, те прямым курсом в скалу, а мне нельзя. Вот лежишь и ждешь, пока на тебя бомба не капнет. На фронте — другое: там как ни охоте: следишь за ним, если снизится очень — ударишь. У нас недавно один боец «мессершмитт» из пулемета сбил. Ей-богу! А тут лежишь, слушаешь.
— А вот и они здесь! — перебил Зайцев. — Легки на помине.
Откуда-то из страшного далека, пробиваясь сквозь наглухо закрытые, затемненные окна, слышался надрывный рев сирен. Раненые поднимались с коек, накидывали байковые халаты, брали костыли...
— Вот, стало быть, и вам пора идти, — прежним равнодушным голосом сказал Москаленко.
— Накрылось наше кино. А ты торопился! — почти одновременно сказал Зайцев Афонину, не вставая с койки.