Она смутно темнела над поручнями крыльца: тоненькая прямая фигурка на фоне запорошенной снегом стены.
— Завтра приходи, — сказала отрывисто Аня, и ее голос прозвучал по-новому — холодно и чуждо. — Мне на дежурство пора.
Михаил взбежал по ступенькам, взял ее за руку.
Она отстранилась, но не очень, молчала, глядела в его яркие, пристальные, правдивые глаза. Опять совсем близко чувствовала его дыханье.
— Не сердишься, Аня? — по-прежнему отчаянно сказал Михаил. — Я же понимаю, за такие слова... Это американцы своих девушек на шелковые чулки и всякое барахло ловят... Ты пойми: просто увидел, только теперь — раньше как-то глаз не доходил — у тебя воротник на шубке неважный, тебя в нем нашими ветрами насмерть просвистеть может...
«Глупый, глупый, — думала Аня. — Как могу на него обижаться! Если бы кто другой... А он это от любви сказал, правильно, что от чистого сердца... Он добрый... С виду хмурый, строгий, а какой добрый... Но как сделать, чтоб он ушел? Не могу еще решиться... Не хочу выходить замуж. Я же ему объяснила, что не за тем мы с другими комсомолками приехали сюда...
— Анюта! — страстно, нежно, вопросительно в который раз повторил Михаил ее имя.
«Если не уйдет сейчас, позову его к себе, — думала Аня. — Он хороший, близкий, самый родной... Никто еще не говорил со мной так... Он снова в море уходит на днях, может быть, на верную смерть... Они все уходят в море, может быть, на верную смерть. Но этот самый близкий, любимый. Мне все труднее расставаться с ним».
— Завтра приходи, — снова упрямо сказала вслух. — До завтра недолго.
«Нельзя сказать ей! — подумал Михаил, и сразу озноб пробежал по спине и бросило в жар. — Нельзя сказать ей, что, наверное, уйдем нынче ночью! По всем признакам уйдем нынче ночью, на обстрел берегов... А был бы другой разговор! Хотя бы намекнуть? Нет, командир всегда предупреждает: каждый выход — военная тайна, скажешь одной — пойдет по всей базе... Еще имею больше часа, должен вернуться на корабль в двадцать ноль ноль... Хочу получить сейчас же ее крепкое слово, не могу уйти просто так...»