Не глядя на Калугина, Ларионов сжал обветренными губами мундштук, щелкнул зажигалкой и выпустил сизое дымовое кольцо.
— Ничем особенным себя не проявил... Надеемся, еще покажем себя в дальнейшем...
Он нахмурился и затянулся снова. Выговорить эти несколько слов стоило ему, казалось, такого напряжения, что на покрасневшем лбу исчез алый след от фуражки.
— Но у вас были бои с самолетами. Шесть сбитых фашистских самолетов... обстрелы берегов!
— Обстрелы берегов, — сказал Ларионов, — в этом интересного мало. Станешь на якорь где-нибудь в губе и палишь по заданной цели... Вот напишите о комендорах, — как сокращают время подготовки залпа. Но об этом они сами расскажут вам лучше, чем я.
— Мне нужно побеседовать об этом и с вами, — не сдавался Калугин. — В обстреле берегов «Громовой» сыграл большую роль.
— Точно, сыграл. Бывало, сидишь в обороне, егеря так наседают — камни под ногами горят. А пойдут наши эсминцы грохотать с моря — фашисты разом по щелям...
— Разве вы сражались на сухопутье?
— Было такое... — отрывисто сказал капитан-лейтенант. Он помолчал снова. — Об обстрелах, о боях с самолетами вам лучше меня расскажут зенитчики и комендоры. Поговорите с людьми... Потом, если будут какие вопросы, прошу ко мне снова...
Он приподнялся, протягивая руку. Но Калугин еще сохранял надежду.